Я бросился к нему, схватил за плечо. Фёдоров рванулся с неожиданной силой. Он был жилистым, тренированным морским офицером, и я едва удержал его. Мы покачнулись у самого борта. Вода была внизу, чёрная, маслянистая, с белыми барашками волн.
— Пусти, гад, — прохрипел Фёдоров, не глядя на меня. — Мне надо туда. Они зовут. Слышишь? Зовут.
— Держите его! — крикнул Лапшин.
Кулешов и Архипов подбежали, схватили Фёдорова за руки. Втроём мы оттащили его от борта, повалили на палубу. Он сопротивлялся яростно, как животное. Фёдоров сумел лягнуть Архипова в бедро. Тот болезненно вскрикнул, но хватку не ослабил. Офицер под нами извивался, пытаясь высвободиться, и всё время смотрел на воду. Не на нас. На воду.
— Там, — повторял он. — Там. Поют. Вы что, не слышите? Как вы можете не слышать?
— Васильев! — рявкнул Лапшин. — Аптечку! Седативное, быстро!
Матрос метнулся в рубку, вернулся с пластиковым кейсом. Лапшин рывком открыл его, достал ампулу, шприц. Набрал. Воткнул Фёдорову в бедро через ткань брюк.
Капитан-лейтенант дёрнулся, замер. Его глаза на мгновение сфокусировались на Лапшине, и в них мелькнуло осознание. Страх. Понимание того, что с ним происходит.
— Я слышу, — прошептал он. — Я слышу их. Боже, как красиво.
Потом веки его отяжелели, и он обмяк. Мы отпустили его. Фёдоров лежал на палубе, дыша ровно, глубоко, глаза закрыты. Усыплён.
— В рубку его, — приказал Лапшин. — На койку. И пристегните. Ремнями.
Кулешов и Васильев подняли обмякшее тело, понесли. Архипов стоял, привалившись к переборке, и тёр ушибленное бедро. Лицо его было серым.
— Какого чёрта? — выдохнул он. — Откуда?
Лапшин не ответил. Он подошёл к борту, встал на то место, где только что стоял Фёдоров. Посмотрел вниз, в воду. Потом повернулся к нам.
— Включите гидрофон, — попросил он.
— Зачем? — не понял я.
— Включите. Опустите за борт. Хочу услышать.
Васильев, вернувшийся из рубки, кивнул и через минуту притащил гидрофон, тяжёлый цилиндр на длинном кабеле. Опустил за борт. Кабель ушёл в воду. Подключил к динамику, закреплённому на рубке.
Сначала доносился только треск. Шипение. Гул воды, далёкий, монотонный. Мы стояли, слушали. Ветер свистел в снастях, волны били о борт. И сквозь этот привычный морской шум проступило нечто.
Тихий звук. Низкий, вибрирующий. Не музыка. Не голос. Что-то на грани слышимости, от чего вибрировало в груди и зубы начинали ныть. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, холодные, быстрые. Архипов зажал уши руками.
— Выключи, — приказал Лапшин.
Васильев выдернул штекер. Тишина. Только ветер и волны.
— Это оно? — спросил я. — То самое.
— Да, — кивнул Лапшин. — Инфразвук. Частота около семнадцати герц, плюс гармоники. То, что мы слышали через динамик, это только часть спектра, преобразованная аппаратурой. Основная энергия идёт ниже порога слышимости. Прямо в тело.
— Почему Фёдоров, а не мы? — спросил Архипов.
— Индивидуальная чувствительность. Резонанс внутренних органов. У каждого своя частота. Кого-то не берёт вообще, кого-то сводит с ума. Фёдорову не повезло.
Из рубки вышел Кулешов. Лицо мрачное.
— Капитан-лейтенант спит. Пристегнули. Но я ещё двоих проверил. Рулевой Синицын жалуется на головную боль и тревогу. Говорит, хочется выйти на палубу, подышать. Я его запер в каюте. И кок, Петрович, сидит в камбузе, смотрит в одну точку. На вопросы не отвечает.
Лапшин выругался сквозь зубы.
— Сколько человек на борту?
— Десять вместе с нами.
— Значит, трое уже затронуты. Фёдоров, Синицын, Петрович. Могут быть ещё.
— Что делать? — спросил я. — Уходить?
— Уходить, — кивнул Лапшин. — Немедленно. Поднимайте якорь, полный ход на юг.
Кулешов побежал выполнять. Через минуту дизель взревел громче, катер задрожал, разворачиваясь. Нос резал волну, брызги летели на палубу. Я стоял у борта, вцепившись в поручень, и смотрел на воду. Она была чёрной, непрозрачной. Что там, внизу? Сколько их? И почему они поют именно сейчас? Может, на наше вторжение? Или случайность?
Архипов подошёл, встал рядом. Его трясло.
— Андрей Степанович, а если это пойдёт за нами?
— Не пойдёт, — ответил я, сам не веря в свои слова. — Им нужна глубина. Мы уходим на мелководье.