Но я ошибался.
Прошло минут двадцать. Берега не видно, вокруг серое море, низкие облака. Катер шёл полным ходом, ревя дизелем. Фёдоров спал в рубке. Синицын и Петрович заперты. Остальные держались, хотя я замечал, что матросы стали молчаливее, чаще оглядываются на воду.
Какой-то матрос, чьей фамилии я не знал, стоял у штурвала, вёл катер. Кулешов следил за приборами. Я и Архипов сидели в рубке, курили.
И тут Васильев, находившийся на палубе с биноклем, закричал.
— Справа по борту! В воде! Что-то есть!
Мы сразу выскочили на палубу. Васильев показывал рукой. Метрах в тридцати от катера, на серой воде, виднелось тёмное пятно. Оно двигалось. Параллельным курсом.
— Рыба? — спросил Архипов.
Пятно исчезло под водой, потом появилось снова, ближе. Метров двадцать. Я вгляделся. Это была не рыба. Длинное, вытянутое тело, бледное, почти белое. Оно двигалось плавно, извиваясь, как змея. Хвост с широкой лопастью взбивал воду.
— Господи, — прошептал Васильев.
Существо поднялось к поверхности. На мгновение показалась голова. Удлинённый череп, тёмные провалы глаз, бледная кожа. А потом это нырнуло и исчезло.
— Что это?
— Не знаю!
— Полный ход! — заорал Лапшин из рубки. — Все в помещение! Закрыть двери!
Но никто не двинулся. Мы стояли, парализованные, глядя на воду. Существо появилось снова, но теперь с левого борта. Ближе. Метров десять. Оно вынырнуло, но разглядеть мы не успели, так как волна сразу же спрятала это.
И оно пело. Я не слышал звука, но чувствовал его всем телом. Грудь сдавило, в висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги. Рядом Васильев вдруг всхлипнул и шагнул к борту.
— Куда! — рявкнул Кулешов, хватая его за ворот.
— Пусти, — прошептал Васильев. — Пусти. Я только посмотрю.
Он рванулся. Кулешов повис на нём. Оба упали на палубу, покатились к борту. Я бросился помогать, хватая Васильева за ноги. Втроём с Архиповым мы оттащили его от края.
Существо всё ещё было там. Оно не нападало. Просто находилось под водой, будто наблюдая. И пело. Телом, не голосом.
Из рубки выбежал Лапшин. В руках у него был укороченный АК-105, который он взял у кого-то из экипажа. Он вскинул его, прицелился.
— Не надо! — крикнул я.
Лапшин выстрелил. Пуля ударила в воду в метре от существа. Оно дёрнулось, ушло на глубину. И звук пропал. Сразу, резко, как обрезало. Тишина. Только дизель гудит и волны бьют о борт.
— Ушло, — выдохнул Кулешов.
Васильев лежал на палубе, закрыв лицо руками, и плакал. Тихо, по-детски, вздрагивая плечами.
— Я слышал, — бормотал он. — Я слышал. Оно звало меня. По имени. Откуда оно знает моё имя?
Лапшин опустил оружие, подошёл к борту, всмотрелся в воду. Долго стоял, молча.
— Продолжаем движение, — командовал он. — Кулешов, Васильева в каюту, запереть. Архипов, проверь остальных. Всех, кто хоть немного не в себе, изолировать. Применять силу, если нужно. Андрей Степанович, вы со мной.
Я зашёл в рубку. Матрос по-прежнему стоял у штурвала, глядя вперёд, на серый горизонт. Лицо каменное.
— Почему вы не дали мне стрелять в него? — спросил Лапшин, не оборачиваясь.
— Потому что мы не знаем, сколько их. И как они отреагируют на агрессию.
— Оно едва не утащило матроса.
— Оно не нападало. Оно просто было рядом. Пело. Я даже не уверен, что это делалось специально.
Лапшин помолчал.
— Вы думаете, они разумны?
— Не знаю. Но стрелять в неизвестное, не понимая последствий, плохая идея.
Он кивнул, принимая.
— Нужно заглушить их звук, — задумчиво проговорил он. — Если они охотятся, используя акустический канал, то нужно создать помехи. Шум, который перекроет их частоты.
— Какой шум?
Лапшин подумал, потом рванул ручку машинного телеграфа на полный вперёд. Дизель взвыл, катер задрожал сильнее, нос задрался, разрезая волну. Матрос за штурвалом хотел что-то сказать, но промолчал.
— Этого мало! — воскликнул он. — Нужно что-то ещё.
Он обернулся, крикнул в открытую дверь.
— Кулешов! Есть на борту что-то, что может издавать громкий широкополосный шум? Сирена, ревун, что угодно?
Техник, возившийся с Васильевым, поднял голову.
— Есть туманный горн. Пневматический. Очень громкий. И пожарная сирена.