Я допил кофе, поставил с осторожностью кружку на стол.
— Когда вылетаем?
— Сегодня вечером. Двадцать ноль пять из Чкаловского.
Рейс в Мурманск вылетел в двадцать ноль пять из Чкаловского. Небольшой Ан-26, военно-транспортный, грузовой отсек переоборудован под пассажирский салон с откидными сиденьями вдоль бортов. Кроме меня, Лапшина и Архипова, летели ещё трое военных, молчаливых, не представившихся. Архипов устроился рядом со мной, достал ноутбук, начал что-то печатать. Лапшин сидел напротив, закрыв глаза, покачиваясь в такт вибрации.
Когда самолёт набрал высоту и гул двигателей стал ровнее, я наклонился к Архипову.
— Кирилл, ты давно с Аркадием Ивановичем работаешь?
Он оторвался от экрана, посмотрел на меня.
— Два года. Поступил после университета, физфак МГУ. Аркадий Иванович набирал группу, я попал по рекомендации научного руководителя.
— И чем занимаетесь?
Он улыбнулся, неуверенно, как студент, которого спросили на экзамене о том, чего он толком не знает.
— Анализируем нестандартные ситуации. Это официальная формулировка. Неофициально… ищем то, чего не должно быть. И пытаемся понять, почему оно всё-таки есть.
— Находите?
— Иногда. Редко. Но когда находим, это меняет представление о многом.
Я хотел спросить, что именно они находили, но Лапшин открыл глаза и заговорил, перекрывая шум двигателей:
— Андрей Степанович, давайте я сразу введу вас в курс полностью. Всё равно до Мурманска три часа, а спать в этом грохоте невозможно.
Я кивнул. Лапшин достал из планшета наушники, протянул мне.
— Включите запись. Это разговор с одним из пострадавших, матросом Тарасовым. Записывал врач в госпитале, третьего дня.
Я надел наушники, нажал воспроизведение. Сначала шумы, шорохи, потом мужской голос, молодой, хрипловатый.
«…не понимаю, почему вы не верите. Я же не сумасшедший. Я слышу. Слышу прямо сейчас, вот в эту секунду. Тише, чем там, в воде, но слышу. Как будто кто-то стоит за дверью и зовёт меня. Не словами. Там нет слов. Это… мелодия, что ли. Нет, не мелодия. Это вообще не музыка. Это чувство. Как будто кто-то протягивает руку и говорит: иди сюда, здесь хорошо, здесь ты нужен. И я хочу идти. Понимаете? Я хочу идти так сильно, что удержаться… это как не дышать. Можно минуту, две. А потом всё равно вдохнёшь. Вот и я. Я удерживаюсь, потому что здесь стены, двери, вы меня держите. Но если бы не это… я бы пошёл. Я бы прыгнул в воду и поплыл туда, откуда зовут».
Голос врача, женский, усталый: «Игорь, а вы можете описать, кто зовёт? Мужчина, женщина?»
«Не знаю. Вроде женщина. Нет, не вроде. Точно женщина. Но не одна. Много. Как хор, только без голосов. Они все зовут, и каждая зовёт лично меня. Как мать зовёт ребёнка. Только… лучше. Я не могу объяснить. Это самый прекрасный звук, который я слышал. Нет, не звук. Самое прекрасное ощущение. Понимаете?»
Пауза. Шорохи.
«Игорь, а когда вы впервые услышали?»
«На вахте. Ночью. Я стоял у пульта, смотрел на приборы. И вдруг… будто кто-то окликнул. Я обернулся, но никого. И тут понял, что зовут не здесь, а там. За бортом. Из воды. Я подошёл к переборке, приложил ухо. И услышал. Ясно, чётко. Иди сюда. Иди к нам. Мы ждём. Не словами они говорили, а эмоциями. И я пошёл. Не помню как. Очнулся, когда меня уже скрутили».
Запись закончилась. Я снял наушники, посмотрел на Лапшина.
— Остальные говорят то же самое?
— С вариациями, но да. Все описывают голос, зов, непреодолимое желание идти к источнику. Все говорят, что это прекрасно. Никто не описывает страх, угрозу. Наоборот. Они хотят туда. До сих пор хотят.
— Массовая галлюцинация? Какой-то газ в воде, инфразвук?
— Проверяли. Гидрологи взяли пробы воды в районе, где находилась подлодка. Химический состав обычный. Никаких токсинов, никаких аномалий. Инфразвук тоже измеряли. Фоновые значения, ничего критичного. Медики исключили отравление, инфекцию, радиацию. Все анализы чистые.
Я потёр переносицу. Начинала болеть голова, как всегда после перелётов.
— Тогда что? Техногенный источник сигнала?
Лапшин достал из кармана брюк смятую пачку сигарет, повертел её в руках, убрал обратно. Курить в самолёте запрещено, и он это знал. Просто привычный жест, которым занимаешь руки, когда говоришь о неприятном.