Он пожал плечами.
— Рассказывал уже. Врачам. Командиру. Какой смысл?
— Смысл в том, что я, возможно, поверю.
Он усмехнулся, без радости.
— Вы? Поверите, что я слышу голос из океана, который зовёт меня? Серьёзно?
— Серьёзно.
Он посмотрел в окно, помолчал. Потом заговорил тихо, монотонно, как будто пересказывал заученный текст.
— Я не сошёл с ума. Я понимаю, что это звучит безумно. Но я слышу. С того самого дня, когда мы были в походе. Ночью. Глубина двести семьдесят метров, вода вокруг, темнота, только приборы светятся. И вдруг я слышу. Не ушами. Здесь.
Он приложил ладонь к груди.
— Внутри. Как будто кто-то говорит со мной напрямую, минуя звук. Зовёт. Иди сюда. Мы ждём. И я пошёл. Не понимал, куда. Просто знал, что надо идти. Очнулся, когда товарищи меня держали. А голос не исчез. Он до сих пор здесь. Тише, чем там, но он есть. И я знаю, что если я вернусь туда, в море, он станет громче. И я пойду. Потому что не смогу удержаться.
— Что вы чувствовали, когда слышали этот голос? — спросил Лапшин.
Тарасов повернулся к нему.
— Счастье. Полное, абсолютное счастье. Как будто нашёл то, что искал всю жизнь, даже не зная, что искал. Как будто вернулся домой после долгого отсутствия, и дома тебя ждут, и всё хорошо. Понимаете?
— Понимаю, — кивнул Лапшин. — Игорь, а у вас есть предположения, что это может быть?
Тарасов покачал головой.
— Нет.
Мы поговорили ещё минут десять, но новой информации не получили. Тарасов повторял то же, что говорил врачам. Голос, зов, желание идти. Никаких визуальных образов, никаких конкретных слов. Только ощущение, что его ждут, что там, в глубине, есть что-то прекрасное, чего он лишён здесь.
Мы вышли, зашли в следующую палату. Старший матрос Волынец, двадцать шесть лет, крупный, широкоплечий. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в пол. На наши вопросы отвечал односложно, без эмоций. Да, слышал. Да, хотел идти. Да, слышит до сих пор. Нет, не видел ничего. Просто голос.
Мичман Беляев оказался более разговорчивым. Он рассказал, что слышал голос во время ремонта гидроакустической аппаратуры. Работал в отсеке один, вдруг почувствовал, что кто-то зовёт. Собирался выйти наружу, но одумался в последний момент. Вернулся к работе. Но голос не исчез. Он преследовал его весь оставшийся поход. Сейчас тише, но всё ещё есть. Да и не голос, как бы, а скорее его отголосок, эхо.
— Как вы думаете, что это? — спросил я.
Беляев посмотрел на меня устало.
— Не знаю. Раньше бы сказал, что сошёл с ума. Но четверо нас. Четверо с одной лодки. Какая вероятность, что мы все четверо одновременно спятили одинаково?
— Малая, — согласился я.
— Вот и я думаю. Значит, это что-то настоящее. Что-то там, в воде.
Последним мы навестили Приходько. Он лежал на кровати, уставившись в стену, и не отреагировал, когда мы вошли. Кожемякина, сопровождавшая нас, тихо проговорила:
— Олег Сергеевич в депрессии. Третий день почти не разговаривает. Отказывается от еды. Мы кормим принудительно.
— Почему? — спросил Лапшин.
— Говорит, что не видит смысла. Что хочет вернуться туда, где слышал голос. А раз не может, то зачем жить.
Я подошёл к кровати, присел на корточки, чтобы видеть его лицо. Приходько смотрел в пустоту невидящими глазами.
— Олег Сергеевич, — позвал я тихо. — Меня зовут Андрей Степанович. Из ФСБ. Я хочу помочь.
Он не ответил. Только губы дрогнули, и я различил шёпот:
— Не надо. Не поможете. Мне только туда. Только туда.
Мы вышли из изолятора. Кожемякина проводила нас в кабинет, предложила чай.
— Какой прогноз? — поинтересовался Лапшин.
— Плохой, — ответила она просто. — Они не выходят из состояния. Медикаменты не помогают. Психотерапия бесполезна. Они зациклены на одной идее. Вернуться туда, где слышали голос. И эта идея их разрушает изнутри. Приходько, я боюсь, может покончить с собой. Волынец и Беляев держатся, но ненадолго. Тарасов самый стабильный, но и он на грани. Если не найдём способ прервать связь между ними и источником…
— Источником? — переспросил я. — Вы верите, что источник существует?
Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел ту же усталость, что у Лапшина.