— Кофе, — кивнул Лапшин.
Подполковник крикнул в коридор, кто-то откликнулся. Через минуту принесли кипяток, кружки, сахар.
— Что с вашими людьми? — спросил Лапшин, помешивая кофе.
— Колесников в лазарете, под наблюдением медика. Рогов тоже. Оба в стабильном состоянии, но контакт затруднён. Колесников вообще почти не говорит. Сидит, смотрит в окно. Рогов чуть активнее, но тоже погружён в себя. Медик ставит диагноз «реактивное состояние», но я вижу, что это не просто стресс.
— Мы можем поговорить с ними?
— Конечно. Я провожу.
Мы допили кофе, пошли следом за Громовым. Лазарет располагался в отдельном здании, соединённом с основным крытым переходом. Внутри пахло лекарствами. Медик, капитан медицинской службы Соколов, мужчина лет тридцати пяти, с аккуратной бородкой, встретил нас у входа.
— Это товарищи из ФСБ, — пояснил подполковник.
— Колесников в первой палате, а Рогов во второй, — проговорил медик. — Предупреждаю, реакция на внешние стимулы слабая.
Мы зашли к Колесникову. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно, за которым простиралась белая пустыня льда. Молодой парень, лет двадцати трёх, худой, с впалыми щеками. Услышав, как открылась дверь, он даже не повернул головы.
— Степан, — позвал Громов. — К тебе гости. Ответь на вопросы.
Колесников медленно перевёл взгляд на нас. Глаза пустые, как будто смотрят сквозь.
— Вопросы, — повторил он безжизненно. — Зачем.
Я подошёл, присел на стул у кровати.
— Степан, меня зовут Андрей Степанович. Я хочу понять, что с вами случилось. Вы помните, как вышли на лёд?
Он кивнул, чуть заметно.
— Помню.
— Зачем вы пошли?
— Звали.
— Кто звал?
Он снова посмотрел в окно.
— Не знаю. Голос. Из моря. Из-подо льда. Красивый голос. Я слышал и пошёл.
— Вы слышите его сейчас?
— Да. Тише. Но слышу.
— Что он говорит?
— Не говорит. Зовёт. Иди сюда. Иди к нам.
— Кто они?
Колесников покачал головой.
— Понятия не имею. Просто знаю, что там не один. Там много.
Лапшин наклонился ко мне, прошептал:
— Спросите, видел ли он что-нибудь.
Я кивнул, повернулся к Колесникову.
— Степан, когда вы шли по льду, вы видели что-нибудь? В воде?
Он замер. Пальцы его сжались в кулаки, и я увидел, как дрогнули губы.
— Видел.
— Что?
— Тень. Большая тень. Видимо, двигалась подо льдом. Следовала за мной. Я остановился, она остановилась. Нечто в воде, где отсутствовал лёд. Я пошёл, она пошла. И голос стал громче.
— Какая тень? Рыба? Кит?
Он покачал головой.
— Не рыба. Не кит. Другое. Длинное. С руками.
Я почувствовал, как похолодела спина.
— С руками?
— Да. Я видел. Сквозь лёд. Руки, длинные, тянутся вверх. Ко мне.
Он замолчал, отвернулся к окну. Больше на вопросы не отвечал.
Мы вышли, зашли к Рогову. Тот лежал на кровати, укрытый одеялом, и курил, несмотря на запрет. Соколов хотел сделать замечание, но Громов остановил его жестом.
— Максим, — позвал подполковник. — Поговоришь?
Рогов затушил сигарету о край железной кружки, стоящей на тумбочке, сел. Взглянул на плакат с голой девицей на стене. Вздохнул.
— Поговорю. Всё равно делать нечего.
Я представился, задал те же вопросы. Рогов оказался более разговорчивым.
— Я был в техническом помещении, проверял генератор. Один. И вдруг слышу. Пение. Тихое, но ясное. Как женщины поют, только без слов. Я огляделся, подумал, может, радио включено. Но радио выключено. А пение продолжается. И я понял, что оно не снаружи. Оно внутри. Здесь.
Он приложил ладонь к виску.
— В голове. И чем дольше слушал, тем больше хотелось выйти. Пойти туда, откуда поют. Я дошёл до двери, остановился. Понял, что если выйду, пойду на лёд, а там смерть. Но желание такое сильное… Еле удержался. Вернулся, сел на пол, зажал уши руками. Не помогло. Голос внутри, и руками его не заткнёшь.
— Вы слышите его сейчас?
— Да. Всё время. Но он изменился и больше похож на отголосок. Даже во сне. Снится, что я иду по льду, а подо льдом кто-то плывёт. И зовёт. И я хочу пробить лёд, прыгнуть в воду. Просыпаюсь в холодном поту.