«Ну, что я могу сделать, если вы мне не нравитесь?» — говорил ее взгляд. А может, мне так казалось? Не знаю.
Меня как будто черт за язык дернул, и я, сам не знаю зачем, сказал:
— Отец не хотел, чтобы я шел к вам…
Лиля недоверчиво взглянула на меня, и я вот чему удивился: она угадала, что я говорю неправду, — это матушка моя не хотела, чтобы я знакомился с Лилей, а отец просто-напросто не верил, что я пойду на Бадонки, и уж вовсе не верил, что я смогу понравиться Совкиной дочери, — из-за того, что весь я какой-то разобранный: там, где надо действовать, я только рассуждаю! Я и сам не люблю себя за это, но, я уже говорил, это у меня само собой получается.
Как будто продолжая уличать меня в обмане, в котором я не был виноват, Лиля спросила:
— Почему ваш отец не хотел, чтобы вы шли к нам? Я этого не поняла.
— Отцу не нравится во мне…
Я отлично понимал, что гублю себя своими же словами. Но не мог же я обманывать Лилю! Хотя, кажется, она сама разобралась во мне.
— Я знаю, — ответила она.
— Что ты знаешь? — не очень-то весело спросил я.
Лиля не торопилась с ответом, и я понял: не хочет меня огорчать.
И тогда, чтобы утешить себя, я с еще большей остротой вспомнил о Совке.
Лиля будто прочла мои мысли:
— Мама вторую неделю в больнице. В Иркутске. Вы бы знали, как она не хотела ехать!
Услышав эту новость, я сильно огорчился.
Лиля нисколько не удивилась, что я все так близко принял к сердцу, но взглянула на меня теплее. Ее взгляд ободрил меня, и я убежденно сказал:
— С Совкой никогда ничего не случится… Совка будет жить вечно!
— Бабушкины сказки, — ответила Лиля, но посмотрела на меня куда внимательнее, чем за все время нашей встречи, я бы даже сказал, проникновеннее, и, может, это мне почудилось, взгляд ее наполнился нежностью. Жизнь показалась мне в тысячу раз интереснее!
Я видел: она хотела поверить в мои слова, но что-то ей мешало. Может быть, то, что эти слова о том, что Совка будет жить вечно, говорю я, а не кто-то другой?
Она улавливала малейшее мое движение, угадывала, что я скажу. Я терялся от этого и делался глупее.
— Вы себе невесту ищете? — пристально глядя на меня, спросила Лиля.
— И да, и нет, — ответил я.
— Вот, видите, какой вы!
— Какой? — не понял я.
— Неопределенный. Так нельзя.
«Будь что будет, — подумал я, — сколько можно ходить вокруг да около!»
— Свою невесту, Лиля, я нашел давно, еще в детстве. Сегодня я в этом окончательно убедился!
Лиля поняла, что я говорю о ней, но ничуть не смутилась. Она медленно раздавила губами несколько больших голубичных ягодин (такая голубика, я замечал, растет только на болоте) и устремила на меня свой взгляд — глаза ее делались все больше и больше и стали такими, какими мне представлялись иногда до нашей встречи, — Совкины глаза! Голубичный сок сделал Лилины губы еще более яркими. Она что-то очень серьезно обдумывала.
— Не надо, Лиля, ничего не говорите — так будет лучше.
«Столько лет ждать и за одну минуту погубить все?! Не-е-ет, я лучше еще подожду».
Она опустила глаза, разгладила цветастое шелковое платье на полных коленях, а я умирал от любви к ней и не знал, как сказать ей об этом.
Почему я попросил Лилю ничего не говорить?
Что будет лучше?
Для кого?
И тут же нашелся ответ: если она полюбит меня, то хорошо будет мне, а Лиле — плохо. Мне хотелось сейчас же признаться ей в своем давнем чувстве, и больше всего я боялся об этом говорить! Слишком быстрым для Лили было бы мое признание. Ведь у меня не любовь с первого взгляда, а самое глубокое, никогда не покидающее меня чувство — как будто я с ним родился!
— У меня к вам просьба, — сказала Лиля, — зайдите к маме в больницу. Она вам обрадуется, вот увидите!
«Что с ней? Неужели что-нибудь серьезное?» — одним взглядом, но таким встревоженным, как будто Совка не только Лиле, но и мне была матерью, спросил я.
Лиля постаралась успокоить меня:
— Мама в общем-то здорова, ни на что не жалуется, только глаза болят. Говорит, что это от слез. В поездах не любит ездить: как сядет в вагон — так сразу голова заболит…
— А сейчас как?
— Пишет, что доехала хорошо.
— А раньше она к врачам обращалась?
— Что вы! Я ее насилу уговорила!
Чтобы достать конверт с адресом, Лиля села рядом со мной, открыла ящик стола. Когда она протянула мне конверт, ее длинные пальцы коснулись моей руки, а Лиля как ни в чем не бывало смотрела на меня широко открытыми глазами, и у меня было ощущение, похожее на то, какое я испытал, когда находился в предгорьях Саян и с обрывистой скалы смотрел вниз… Она как будто не замечала, что мы сидим так близко, — я ощущал жар ее сильного молодого тела, когда она нечаянно касалась меня. Она, сама того не зная, вселяла в меня новые надежды, и я снова верил, что жизнь моя только начинается. Лиля что-нибудь доставала и не торопилась от меня отклониться, а когда садилась, то глубоко вздыхала. Я с волнением перечитывал адрес на конверте. В Совкином почерке мне все нравилось — рисунок каждой буквы, выведенной густыми химическими чернилами, и что буквы были большие и неровные, похожие на школьные, и даже точка в конце адреса! Но почему на конверте девичья Совкина фамилия — Карагодина, а не Королькова, по мужу?