— Бывает, — засмеялся Сивцов.
— Что бывает? — Евгений Ильич искоса внимательно посмотрел на Сивцова.
— Ну, приснится чепуха. Ты ведь живой!
— Сам знаю, что живой. Я не об этом… Я вот хочу спросить тебя… не кажусь ли я… ну… хотя бы немного… странным человеком?
— Да нет.
— Ты не спеши с ответом. В поступках моих со стороны не замечалось ничего такого… как бы тебе сказать… бывал я иногда непохож на других, что ли?
— Не замечал.
— Ну, хотя бы самую малость?
— То есть как? Каждый чем-то отличается от другого… А в общем, все похожи.
— Значит, я кажусь вполне нормальным человеком?
— Ну, Евгений Ильич…
— Вот-вот, говорю же я иногда… глупость какую-нибудь…
— Все иногда говорят глупости, ничего страшного.
— Ты меня не успокаивай, мне нужно знать, мне кажется, что я кажусь нередко смешным там, где поступаю вполне серьезно. Отчего это? Я же чувствую.
— Просто ты, Евгений Ильич, мнительный человек.
— Значит, я похож на других?
— Человек как человек… А что еще?
— Не верю я тебе.
— Евгений Ильич, буду откровенным, замечал я за тобой одну странность.
— Какую?
— Ты бываешь слишком искренним человеком. Так, Евгений Ильич, жить нельзя.
— Что значит «так» и что значит «нельзя»?
— Я хочу сказать, что некоторое твое откровение не нужно и даже вредно.
— Почему ты не хочешь быть искренним? — поворачивал разговор Евгений Ильич.
— Искренним можно быть только с очень близкими людьми.
— А если и с ними не получается?
— Получится с другими.
— Да как же получится, если ты с новым человеком заранее не откровенен?
— Должен оказаться такой, с которым мне захочется быть откровенным.
— Так всю жизнь прождешь.
— Прожду.
— Ты не будешь ждать: ты же расчетливый человек.
— А ты, Евгений Ильич, не такой уж и доверчивый, — засмеялся Сивцов. — Да, я хочу быть расчетливым. И знаешь почему? Я не такой везучий, как ты. У тебя как-то все само собой выходит, стоит лишь захотеть. А мне нужно изо всех сил…
— Что-то не понимаю, — притворился Евгений Ильич, хотя отлично понял, что хотел сказать Сивцов. Только Евгений Ильич стеснялся говорить вслух. Он-то в своей исключительности, что ли, был уверен и сомневался, когда слишком уж не везло. Но даже и тогда Евгений Ильич не заглушал полностью этого чувства. Он уже меньше верил, что оно прорвется во всю силу, потому что было упущено время и того не сделаешь, хоть караул кричи. Был уверен, что призван совершить что-то особенное, ему так часто казалось и тогда, в детстве, но когда-то он свернул не на ту дорогу, зашел, кажется, слишком далеко, и выйти, как заблудившемуся в лесу человеку, нет возможности: куда ни пойдешь, везде одинаково…
Не дожидаясь, что ответит Сивцов, Евгений Ильич, довольный своим мысленным ответом, махнул рукой: это разговор бесконечный! Хотел уйти в другую комнату и заставить себя уснуть, но Сивцов вдруг спросил:
— Евгений Ильич, а когда ты вернешься?
— Куда?
— На работу. Мы ждем.
— Как это — «мы ждем»? Да я еще сам не знаю, вернусь ли?
— А мы знаем.
— Не могли же вы заглянуть сюда и сюда? — Евгений Ильич сначала ткнул себя пальцем в голову, потом в левую сторону груди.
— Заглянули, — нисколько не сомневаясь, ответил Сивцов и, сдержанно улыбаясь, смотрел на Евгения Ильича.
— И что увидели?
— Все. Решительно все. Как ты поступишь сегодня, завтра, послезавтра…
Евгений Ильич сердито дважды прошел от стола до дивана и, глядя поверх головы Сивцова, колотя себя в грудь, сначала кулаком, потом ладонью, повышая голос, сказал:
— Кто и по какому праву может заглядывать ко мне сюда и сюда. Я этого не хочу. Не же-ла-ю!
— А повод даешь.
— Какой?
— Своим поведением.
— Тогда что же получается, за мной следят, что ли?
— Ну, зачем, — улыбнулся Сивцов. — Обычное человеческое участие. А как же иначе?
— Значит, меня ждут?
— Ждут.
— Все?
— Все.
— Я бы вернулся. А теперь вот ты вмешался, и я не хочу.
— Евгений Ильич, приказа о твоем увольнении пока нет.
— Мне-то что.
— Как что? Можно вернуться.
— Все считают мой уход несерьезным?
— Конечно.
— Что же получается, серьезный человек несерьезно уволился? Это как объяснить?
— Не подумал.