— А если что-нибудь другое?
— Хоть бы и другое. Будешь же ты где-нибудь работать, так почему бы не там, где привыкли, где тебя знают.
— Я ведь еще из дому ушел. Что же мне теперь — вернуться?
— Когда ушел?
— Сегодня.
— Вернись, как будто ничего не было.
— Я что ж, ни с того ни сего из дому ушел, работу бросил? Затмение нашло, что ли?
— Бывает и затмение.
— Очень интересно. А может, на меня просветление нашло?
— Что же это за просветление, если тебе от него вред. Да и не только тебе — всем.
Евгений Ильич долго молчал, покачиваясь над столом, смотрел на Сивцова.
— Евгений Ильич, лицо у тебя побледнело.
— Знаю…
— Да нет, вот сейчас изменилось. Ты не болен?
— Нет.
— А сердце?
— Работает, как часы.
Евгений Ильич, не глядя, почувствовал, как у него подрагивают пальцы, и, чтобы этого не увидел Сивцов, положил руки на колени, холодно, как о чем-то постороннем, подумал: «У меня руки никогда не дрожали…»
— Евгений Ильич, спать. Третий час.
— Спи, если хочешь. Я и днем высплюсь, я теперь человек свободный.
— Ложись-ка, Евгений Ильич. А завтра возвращайся домой.
— Ты считаешь, мне нужно вернуться?
— Конечно.
— Так будет лучше?
— Ну, а тебе-то самому что кажется?
— Мне как будто бы все равно…
— Да что у тебя случилось дома? Поругались?
— Вроде бы нет. Так, пустяки.
— Ну и возвращайся! Спать будешь?
— Я посижу. Сивцов, в чем тут дело? Ты мне добра хочешь, а я тебя все-таки не люблю. Ведь ты мне на самое сердце наступаешь…
— Евгений Ильич, ну что ты… как ребенок, ей-богу. Мы станем друзьями, вот увидишь!
— Никогда, — тихо проговорил Евгений Ильич и дальше говорил громко, бледнея все больше: — Это ты убил мою мечту. Не в полном смысле ты, но такие, как ты.
— Евгений Ильич, не хочу я с тобой скандалить, да и время позднее. Утром ты захочешь, чтобы этого разговора не было, сам будешь утверждать, что нам приснилось обоим. Да ты это лучше меня знаешь. Я вижу, хорошая жизнь тебе надоела.
— Значит, я хотел бежать от хорошей жизни?
— Вполне возможно.
— Во всей этой истории я выгляжу очень смешным?
— Нет, не очень. И я мог попасть в похожую историю.
— Интересно, как бы ты себя повел…
— Может быть, так же.
— Как я, что ли?
— Ну, с некоторой разницей.
— С какой?
— Пока не знаю.
— Почему обо мне наперед знаешь?
— Ты лучше меня.
— И потому — хуже? Сивцов, почему ты так спокоен? Можно подумать, что тебе трижды нагадала цыганка, ты ей поверил, и теперь ничто и никогда не может тебя поколебать. Хорошая тебе попалась цыганка…
— Понимаешь, Евгений Ильич… ты этажом выше, тебе и покуражиться можно… Но дело тут не только во мне или в тебе — каждый, какой бы он пост ни занимал, пусть даже самый маленький, должен все делать с полной ответственностью. У меня, может, тоже бывает плохое настроение, но я не хочу показывать его другим.
Сивцов говорил, Евгений Ильич слушал, разглядывая стены, потолок и предметы в квартире.
— От чего это след на стене, что здесь было? — спросил Евгений Ильич.
— Портрет висел. Какой-то военный… Как я поселился, старуха унесла портрет к себе.
— А до тебя жили здесь квартиранты?
— Жили.
— Почему она сняла портрет, когда ты пришел?
— Мало ли что пришло ей в голову.
— И все-таки совпадение это или нет? Связано тут что-нибудь с тобой? Ты считаешь, не связано?
— Евгений Ильич, я понимаю, о чем ты подумал, и все-таки скажу: ты прав для себя, а я больше: я — для всех.
— А для тебя кто?
— Все.
— Эти «все» даже не знают о твоем существовании. Ты для них нуль. Ты хочешь быть нулем? Нет, никто не хочет быть нулем, каждый хочет стать богом. Что же тогда получается: боги повелевают богами? Что это, по-твоему, как не война богов?
Сивцов иронически взглянул на Евгения Ильича и, считая, что это уже конец разговора, вяло сказал:
— Богов нет, есть только люди. Я тоже когда-то думал, что я — бог, но очень быстро передумал.
— A-а, значит, и тебе казалось? Только я тоже знаю, что ты не бог, но, признайся, хотел бы затесаться в боги? Потихоньку, без шума. Ничего нет, нет… и вдруг Сивцов — бог! Ты бы меня сжег в секунду!
Сивцов с улыбкой смотрел на Евгения Ильича: мол, говори, говори, я слушаю…
— Ты подлец, Сивцов!
Сивцов отклонился от стола на спинку плетеного кресла и со спины и с боков стал похож на рыцаря, защищенного панцирной сеткой.