Она хотела выбежать на дорогу, побежать изо всех сил за машиной, что-нибудь закричать ему. Но ни шагнуть, ни крикнуть, ни заплакать она не могла…
А он хотел остановить машину, соскочить, вернуться…
С ним нередко бывало: он знал, например, что для него интересно и важно, но сказать об этом открыто не мог, не хватало смелости, что ли. Почти всегда ему казалось, будто он в чем-то виноват, и он останавливался или отступал там, где его сверстники шли, не задумываясь.
Он уверял, что стоптанный каблук меняет у него походку и влияет на характер, что стыдно проситься с урока в уборную, что-нибудь жевать в классе или в коридоре.
— Старков, это правда, — спросил его однажды директор, — что ты пишешь письма женщине с ребенком?
— Правда, — сразу же упал духом Старков, считая себя исключенным из школы.
— …Запомни, Старков, — говорил директор, обнажая золотые зубы и вытирая платком белый высокий лоб, — запомни: до получения аттестата зрелости осталось не так уж много времени, и ты, видимо, его не получишь.
— Я ничего плохого не делаю…
— Ты позоришь школу.
— Но… Михаил Борисович…
— Никаких «но». Выбирай одно из двух: или учебу, или… Все понял?
Старков хотел сказать «нет», споткнулся на этом слове, на первой же букве и не очень четко выговорил:
— Все.
Больше директор ничего не говорил Старкову, но и не отпускал. Он сидел за столом, застланным красной материей, листал журналы успеваемости и, кажется, совсем забыл о присутствии Старкова.
Старков редко бывал в кабинете директора. Даже табличка на двери со словом «Директор» внушала невольное уважение и страх. Во время перемены, пробегая мимо директорского кабинета, Старков замедлял бег, говорил или кричал вполголоса, так, чтобы его голос нельзя было отличить и узнать. И сейчас, дожидаясь разрешения директора идти на урок, Старков, разглядывая новый глобус, стоявший на окне рядом с графином, длинный ряд стульев, стены с портретами, почувствовал себя так, будто был только что после болезни. От сознания своей никчемности среди этой чистоты, света и строгой торжественности он готов был провалиться, только бы не стоять здесь и не терпеть на себе взгляды заходивших учителей…
Поля раздвинули лес, посветлело, до Мостовки оставалось километра два. Николаю Семеновичу хотелось вспомнить что-нибудь веселое. Он пошел быстрее.
«А зачем я иду? Простофиля, из детского возраста давно вышел, а взрослым не стал».
Стоял на краю огромного поля пшеницы, разглядывал ходившее волнами хлебное поле. Сорвал несколько колосьев, растер их, провеял на ладонях и не спеша разжевывал: зерна были мягкими и вкусными. Думал: «Что, если бы я тогда женился? Мог бы жить здесь, ходить по этим дорогам, растить детей… Был бы учителем в деревенской школе…»
Прошел мимо длинного зернохранилища с шиферной крышей и свернул к ферме. На скотном дворе в нос ударил запах свежих коровьих лепех и креолина. На кольях, поблескивая, сушились ведра.
Рядом с крыльцом молоканки женщина колола дрова. Лицо пухлощекое, круглое и красное. Она зарубила топор в чурку, разогнулась, и он увидел: она намного моложе, чем показалось сначала. Ресницы белые.
— Вам кого? — громко спросила женщина.
— Надю Андрееву.
— В том конце живет.
Женщина едва показала рукой и принялась колоть дрова, считая разговор законченным. И ни разу не оглянулась, пока Николай Семенович стоял, не решаясь спрашивать дальше.
Подойдя к Надиному дому, Николай Семенович остановился под окнами. Солнце, отражаясь от стекол, ослепило его. Нагнулся к окну и посмотрел, что делается внутри. Играют на полу дети — два мальчика и девочка. Самый младший сидит в перевернутом стуле и поднимает крик, как только старшие перестают двигать стул.
Николай Семенович отступил от окна, подошел к низким длинным воротам, прислонился к ним и стал рассматривать две высокие поленницы сухих дров, сложенные одна к другой вдоль острого дощатого забора. За домом сарай с двумя стайками. Метрах в пяти от крыльца, покосившись, крепко стоит одинокий лиственничный столб, оставшийся от старой изгороди. К столбу прибит жестяной умывальник, под ним — лужа. Под окнами на тонкой жердочке висит белье. Николай Семенович как будто с неохотой отклонился от ворот, отшагал не спеша около домов до конца деревни, вернулся и теперь совсем медленно шел мимо Надиного дома. Старый, старый дом… Почерневшие, будто каменные, бревна, плоская крыша, маленькие окна… Над крыльцом прорезано в бревне оконце, накрест забитое двумя металлическими прутьями…