— Я этого не говорил! — сказал он. — И вообще, я думаю, что не стоит вдаваться в пространные дискуссии о работе киноактера в такое время суток. Да к тому же я сомневаюсь в том, что вы меня поймете.
Франческа не ответила, но в глазах ее промелькнула обида. Он почувствовал угрызения совести за свою резкость и нетерпение.
— Черт побери! Ну ладно, налейте мне стаканчик на дорогу, и я попытаюсь как-нибудь попроще объяснить вам свое замечание.
— А я постараюсь как-нибудь понять, — жестко ответила Франческа, одарив Виктора сердитым взглядом. Она прошла в гостиную, кипя от негодования. Некоторое время назад за кофе с ликером ее сдержанное восприятие Виктора начало меняться в лучшую сторону. Он оказался умным собеседником и великолепным рассказчиком. Его забавным историям, казалось, не будет конца. Он ей даже начал нравиться. Но вот снова он повел себя по отношению к ней непростительно.
Виктор налил «Реми Мартин» в два больших фужера для бренди и отнес их к камину, рядом с которым на стуле в неудобной позе устроилась Франческа. Выражение ее лица никак нельзя было назвать приветливым; Хорошенькие губки сжались в тонкую упрямую линию. Взгляд Виктора скользнул по ней, и неожиданно уголки его рта дрогнули, но он сдержался и молча протянул девушке фужер. Поставив свой на низкий столик, он встал перед камином, в котором медленно угасало пламя, ослабил галстук и окинул комнату отсутствующим взглядом. Усевшись наконец напротив Франчески, Виктор поднял свой фужер и какое-то время размышлял над тем, что собирался сказать, а затем, не глядя на девушку, начал:
— Мизинец Катарин Темпест знает об актерском ремесле больше, чем весь я со всем своим многолетним опытом работы в этой области. Она прирожденная актриса, обладающая невероятной актерской интуицией. Она действительно великолепна. На сцене. Но великие театральные актрисы не всегда становятся кинозвездами.
— Но почему? — Франческа была полностью захвачена монологом Виктора. Слушая, она наклонилась вперед, забыв о своем раздражении.
— Потому что на сцене все более резко выражено, несколько преувеличено. Под этим «все» я имею в виду сценические манеры, движения, владение голосом. На кинопленке они должны быть иными. Не преувеличенными, а, скорее, наоборот, — недосказанными, недоигранными, если хотите. Этого требует кинокамера. О, камера — это фатальная штука! — Виктор особенно выделил слово «фатальная» и подчеркнул еще раз: — Действительно фатальная, поверьте мне. И причина этого очень проста — кинокамера фотографирует ваши мысли, а иногда, кажется, ей удается заснять даже душу через призму ваших мыслей. Понимаете, игра перед камерой предполагает мыслительный процесс, работу ума, а не просто движение мимических мышц. И актеры, которых обучали работе на сцене, не всегда способны уловить эту разницу.
Отхлебнув глоток из своего фужера, Виктор продолжал:
— Вот хотя бы один пример. Кларенс Браун был замечательным режиссером, снявшим множество фильмов с участием Греты Гарбо. Снимая «Анну Каренину», он никак не мог добиться от актрисы того, чего хотел, заставляя переснимать одну и ту же сцену несколько раз. Но впоследствии, увидев эту сцену на экране, он осознал, что актриса сделала все именно так, как он хотел, причем с первой же попытки. Понимаете, Гарбо делала нечто неулавливаемое человеческим глазом, но фиксируемое глазом камеры. Она вложила в игру свои сокровенные мысли и — да, я действительно так считаю — свою душу. И все это было блестяще схвачено камерой. В этом действительно есть что-то сверхъестественное и даже магическое. Другой режиссер, Фред Зиннеманн, всегда говорил: «Камера должна вас любить», и он был абсолютно прав. Если этого не происходит, если в дело не включаются химические процессы вашего взаимодействия с камерой, тогда вы мертвы для нее. Вы следите за моей мыслью?
— Да, вы объясняете это очень понятно. Значит, вы не уверены, что между Катарин и камерой возникнет эта… эта химическая реакция?
— Именно так. О, я понимаю, что она обладает талантом, прекрасной дикцией, что ее изображение в цвете будет выглядеть потрясающе, но есть нечто, что может свести на нет все эти бесспорные достоинства. Мне повезло — у меня с камерой всегда были довольно гармоничные отношения, и все же я не уверен, что буду так же хорош на сцене, как Катарин. Я могу позорно провалиться, как проваливались до меня многие кинозвезды на театральных подмостках. Это смешно, но вы просто не можете солгать камере. Если вы это сделаете, ложь станет составной частью фильма.
— Но Катарин, безусловно, должна понимать эти особенности работы с камерой. Она же профессионал…