Ник продолжал думать о Майкле Лазарусе. Несмотря на шутку Виктора о его писательском воображении, ничто не могло поколебать его уверенности в том, что этот человек опасен. Но чем мог Лазарус навредить Виктору? Ничем. У него не было никакого веса в киноиндустрии, и, кроме того, Виктор, будучи звездой и даже суперзвездой, был и частью старого голливудского истэблишмента, того верхнего эшелона киноиндустрии, который, по существу, являлся элитным клубом. «Господи, как же ты глуп!» — неожиданно воскликнул Ник про себя. Люди склада Лазаруса, обладавшие в течение столь длительного времени огромной властью, могли тем или иным образом влиять на исход дела в любом бизнесе, где крутились большие деньги. Он по привычке прокрутил в памяти несколько раз тот эпизод, анализируя его и тревожась все больше. Наконец, он сдался, придя к выводу, что его беспокойство ни к чему не приведет. Виктор казался спокойным и уверенным. Лучше всего не думать об этом, решил Ник. Если Лазарус пойдет войной на Виктора, его другу придется отразить не одну лобовую атаку. Для Ника было очевидно, что он до конца будет с Виктором в этой борьбе.
Ник вздрогнул от холода и поплотнее закутался в свое теплое пальто, внезапно ощутив сырость воздуха и порывы разыгравшегося ветра. Они были уже на Парк-Лэйн, приближаясь к отелю «Дорчестер», за которым просматривалась верхушка Марбл-Арк, силуэт которой отчетливо выделялся на фоне неба. Ник резко поднял голову, прищурившись. Это было уже не то весеннее небо, каким оно было утром — сиявшее великолепной голубизной и глянцем старого китайского фарфора, золотистое от солнечных лучей. Солнце скрылось, и голубизну омрачили сгущавшиеся облака разных оттенков: от жемчужного до опалового и пепельно-серого, переходившего в свинцово-синий на кромках облаков. Там, на краю горизонта, лучи света неожиданно прорывались, как осколки разбитого хрусталя, и светящимися стрелами вонзались в темную массу облаков. Через мгновение небо приобрело совершенно невероятные оттенки. Таким оно бывает только до или после грозы, но для Ника оно было божественно прекрасным.
Его не угнетали дожди, туманы и вечная серость Лондона в середине зимы. В отличие от Виктора, которому не хватало жаркого солнца и нежных бризов Южной Калифорнии, Ник любил суровую английскую погоду и четко сменявшиеся времена года, возможно, потому, что это напоминало ему Нью-Йорк, город его детства, и годы, проведенные в Оксфорде, когда он был еще совсем молодым и зеленым. Волна ностальгии охватила Ника, а затем, без всякой причины, его мысли перенеслись к Франческе Каннингхэм. Эта девушка очень отличалась от его остальных знакомых. Необыкновенная!
Ник тронул Виктора за плечо и сказал, засмеявшись:
— Лазарус был несколько несправедлив к Франческе, ты не находишь? Я бы ни за что не назвал ее бесцветной. Мне кажется, она потрясающая девушка.
— Я тоже так считаю! — воскликнул Виктор, взглянув на него. — Мне кажется, что Лазарус, говоря это, пытался завести меня.
Ник вопросительно взглянул на него, подняв бровь.
— Серьезно? Но как он мог подумать, что его пренебрежительное замечание о Франческе может вывести тебя из себя? Он что, знает больше, чем я? Ну, Виктор, просвети меня. Открой секрет, — произнес он подтрунивающим тоном.
Виктор добродушно рассмеялся.
— Я считаю, что ты можешь назвать это фрейдианской оговоркой с моей стороны. Нет, он ничего не знает. Да и знать, собственно, нечего. Но он, безусловно, заметил, что в баре я уделял Франческе слишком много внимания, стараясь сделать так, чтобы ей было удобно. Уверяю тебя: я, как всегда, лишь старался быть галантным и обходительным кавалером.
— Продолжай, мальчуган! Теперь тебе так легко не уйти от меня. Я слишком хорошо тебя знаю. Что ты имел в виду под фрейдианской оговоркой? Объясни!