— Ты неисправима.
— По-твоему нормально было взять и уйти? Просто взять и уйти, оставив меня тут?
— Не похоже, чтобы ты скучала.
— Твое поведение оставляет желать лучшего, — тоном учительницы начальных классов произнесла я.
Андерс ничего не ответил, его глаза на секунду наполнились грустью и разочарованием, что заставило меня опешить, прикусывая язык, на кончике которого уже ютились оскорбления.
Повисла тишина, он молча сидел в кресле, будучи глубоко погруженным в мысли, а я вдруг начала распрягать гневную кобылу, преисполняясь в отчаянии. Нет, Эдит, только не сейчас, взмолилась к себе я, прося отсрочить опустошение, но было поздно. Я сдала назад, встав перед ним:
— Я не хочу ругаться.
— Мы и не ругаемся. По крайней мере, я с тобой не ругался. Или ты имеешь ввиду, что нам нельзя ругаться сейчас, а вот потом, когда все закончится, то пожалуйста?
— Зачем ты это говоришь?
— За тем, Эдит, что я хотел бы знать, что происходит в твоей голове, кроме работы и еще, желательно, чтобы ты все-таки просветила меня на счет Энтони.
Это было неприятно. Слышать упрек с его стороны было почти больно.
— Ты как будто не понимаешь, как все это опасно, Андерс, это не просто игра. От нее зависит наша жизнь.
— И? — С вызовом посмотрел он, — и что дальше? Прикажешь мне отключить все, кроме головы?
— Я этого не говорила.
— Хорошо, пусть так, — Андерс поправил очки, съехавшие на нос, — тогда что ты говорила?
— Ничего, что могло бы тебя так обидеть, чтобы ты сбежал!
— Почему ты избегаешь вопрос про Энтони?
— Ничего я не избегаю! — Почти крикнула я, — он мой друг, друг детства, вот и все. Только какое тебе дело?
— Какое мне дело? — Переспросил викинг, — если ты это говоришь серьезно, то ты почти меня убила.
— Ты ревнуешь, Андерс?
На минуту его взгляд завис на мне с отчетливо просвечивающейся злостью под оболочкой спокойствия:
— Я заслуживаю знать, кто это, как минимум.
— Ответь на прямой вопрос.
— Да, Эдит, и что ты будешь делать с этой информацией?
Ничего, подумала я. Все что я могу сделать, это не отводить глаз.
— Хорошо.
Андерс провел по волосам, взъерошив их:
— Тебе стоит прекратить измываться надо мной и везде пихать свою работу, это уже не честно.
— Ты знал, на что шел.
— Знал, — согласился он, — но вот о том, как все плохо, я не догадывался.
Я отвернулась, понимая, почему он ушел, сейчас мне захотелось убежать, отшвартовать корабль и скрыться в пелене тумана. Комната давила со всех сторон, а нарастающей шквал обид тянул ко мне черные руки. В области сердца, там, где по словам мудрецов с длинными бородами, живет душа, полились слезы. Я повторяла себе, что я права, что сейчас не время выяснять отношения, но отчаявшийся крик внутри подавлял мои мысли.
По легенде, в древнем Египте душу взвешивали на весах, кладя на соседнюю чашу перышко. Представляете ли вы себе его вес? Оно парит в невесомости. Если положить сейчас я окажусь перед Анубисом, он вряд ли пропустит меня сквозь золотые врата. И, конечно, будет поздно умолять его передумать. Так и в жизни, никогда не знаешь, кода наступит точка невозврата, но стоит распихивать локтями всех, кто мешает ползти к финишной черте.
Нам никто не говорил, что храбрость по вкусу приходится, как страх. Нас не учили, что от любви становится больно, но нам не избавиться от нее, потому что она течет в наших жилах. И я не выйду из этой комнаты, пока моя душа не станет весить как перо, пока я не стану на толику лучше.
— Андерс, — мой голос дрогнул, как дрогнул и он, посмотрев на меня, — работа это вовсе не все, что меня заботит.
— Я знаю, — он встал, обнимая меня, — я знаю, прости.
Я закрыла глаза, от его извинений внутри что-то щелкнуло, рухнуло с треском выломав мой стальной стержень, давя и глотая слезы, я шумно ловила ртом воздух. Обещанная обетованная земля никогда еще не была так обозрима и близка ко мне, как сейчас.
Его губы коснулись моего лба:
— Может, мне и правда следует послушать тебя.
— Нет, даже не думай.
Андерс дернул уголком губ, — зато тогда тебе достанется вполне спокойный воображаемый муж.
— Пусть он останется такой, какой есть, — я уткнулась ему в грудь, не желая показывая мокрые глаза, украдкой утерев едва заметные капли слез.
Никогда мне не понять их природу, отчего они появляются, даже когда ты слышишь слова облегчения или радости.
Андерс поглаживал меня по голове, изредка оставляя поцелуи. Мы стояли, пока бесконечное тиканье часов не закончилось трелью, оповестившей о начале вечернего времени.
— Через час надо быть внизу, — сказала я, вздыхая и отстраняясь.
— Ничего, нам не очень далеко идти.