Цвет моей новой карты — коричневый — сам по себе как бы намекал, что я теперь человек второго сорта. Когда я протянула ее женщине, та помедлила, словно раздумывая, стоит ли к ней прикасаться, затем все же взяла — брезгливо, двумя пальцами, за краешек.
— Не бойтесь, это не заразно, — сказала я.
Она поджала губы и сунула карточку в ридер на своем терминале.
— Реталин Корто, восемнадцать лет, первая судимость, — зачем-то прочитала она вслух. — Не могла придумать себе имя получше?
Я вздрогнула. Никто и никогда меня так не называл. Нашим шестнадцатилетним родителям казалось очень забавным назвать близнецов в честь своих любимых таблеток. Наверное, они и тогда были под кайфом — иначе я ничем не могу объяснить то, что они не смогли даже правильно списать название с упаковки. Но в младшей школе мы с братом сумели ясно донести до окружающих, что нас стоит называть Рета и Коди и никак иначе. А когда папаша слинял, мы с братом торжественно сменили фамилию в «таккере» с Корто на Немет, фамилию матери. Правда, дальше дело не пошло — во всех официальных документах у нас осталась фамилия отца. Но про это мало кто знал, и мы были довольны. С тех пор имя Реталин Корто я слышала только в полиции. Теперь, наверное, буду слышать часто.
Картинка на экране сменилась — там сажали деревья. Я присмотрелась — Государственному лесничеству требовались рабочие. Ну-ну. Двоюродный брат Эме как-то туда устраивался на сезон, говорит, один парень заблудился в болоте и с концами, жуткое место.
Не дождавшись ответа, женщина принялась вбивать какие-то данные, одновременно повторяя то, что я уже слышала от охранника:
— Ты должна приходить сюда отмечаться. Три недели ходишь каждый день, потом — раз в неделю.
Я кивнула. Почему бы не ходить.
— Ты имеешь право на социальное жилье, — она выложила на стол одноразовый магнитный ключ, на котором был написан адрес.
Знала я этот адрес — общежитие за авторазборкой, дыра дырой. Гетто внутри гетто.
— Придешь туда и зарегистрируешься по социальной карточке, бесплатно на три недели, потом надо платить, условия проживания тебе пришлют.
Я попыталась вставить слово, но безуспешно.
— Так, теперь социальное пособие. Его переведут на твой счет в течение четырех часов. Это прожиточный минимум на три недели, — она достала из ридера и швырнула мне через стол мою карту. — За это время найди работу.
— А если не найду?
Женщина подняла на меня взгляд. На экране за ее спиной шла реклама дыхательных фильтров. Мужчина белом халате заканчивал объяснять, как важно ходить в респираторе и отслеживать уровень соединений фтора в воздухе. Наконец его сменил информационный ролик клиники для наркозависимых.
— Очень советую найти. В противном случае — ты знаешь место, где тебя обеспечат жильем и работой.
— На три недели? — спросила я.
Женщина моей шутки не оценила и поджала губы:
— Это все.
Я вздохнула и повернулась к выходу. Перспективы открывались радужные.
Когда в тринадцать лет мы с Коди нашли работу в теплицах, то считали, что нам несказанно повезло. Во-первых, там стояли воздушные фильтры — то, что там росло, предназначалось для Сити. Во-вторых, если не наглеть, можно было съесть немного этих даров природы в слепой зоне камер. В-третьих, там регулярно платили, причем деньгами, а наш отец в очередной раз решил, что пора и честь знать, так что деньги были вовсе не лишними. Единственное, что нас расстраивало, — это то, что по закону мы имели право работать только шестнадцать часов в неделю, с понедельника по четверг после школы. Нико говорил, что законы устарели и что при таком уровне социальной защищенности нам давно пора ввести упрощенную процедуру получения юридического статуса взрослого. Я его не особенно понимала, но руководство Государственных теплиц, надо думать, это мнение не разделяло. Они охотно нанимали подростков — никого старше восемнадцати мы в теплицах не видели. Для школьников это считалось не работой, а подработкой, так что обязательные для взрослых надбавки можно было не платить.
Эме как раз выгнали с работы в «Норт-баре», где она мыла полы и вообще все, что могло быть вымыто. К тому моменту уже было очевидно, что расти она перестала окончательно, и характер у нее портился все сильнее. В конце концов она швырнула в кого-то из посетителей пивной кружкой за шутку про ее рост, и ее выгнали, даже не заплатив. Тогда Эме заявила, что в гробу она видала и школу, и работу, а лучше пойдет и сдохнет в пустошах.