Результаты нейрокогнитивного сканирования, проведенного Анной, также не способствовали спокойствию. У всех членов экипажа были обнаружены изменения в структуре нейронных связей, особенно в областях, связанных с обработкой языка, пространственным мышлением и восприятием паттернов. Наиболее выраженные изменения наблюдались у Евы, Юсуфа и Фернандо – тех, кто наиболее активно взаимодействовал с коммуникационными паттернами Харра.
– Это может быть просто результатом интенсивного обучения, – пыталась успокоить всех Анна на очередном собрании. – Мозг пластичен, он постоянно реорганизуется в ответ на новую информацию и опыт.
– Но масштаб и специфика изменений необычны, – возразила Чжао. – Особенно эти новые структуры в таламусе и гиппокампе. Они не соответствуют известным паттернам нейропластичности.
Ева слушала эту дискуссию с растущим беспокойством. Её собственные сканы показывали наиболее драматические изменения – целые области её мозга демонстрировали активность и связи, которые Анна описала как «нетипичные для стандартных человеческих когнитивных процессов».
– И эти изменения представляют угрозу? – прямо спросил Штерн.
Анна покачала головой.
– Насколько мы можем судить, нет. Все члены экипажа демонстрируют нормальные когнитивные функции, память, эмоциональные реакции. Нет признаков дегенерации, психоза или других патологических состояний. Изменения выглядят как… адаптация. Расширение, а не деградация.
– Адаптация к чему? – настойчиво спросил Ричард.
– К новым типам информации, – ответила Анна. – К новым способам мышления. Возможно, к тому, что мы изначально и пытались достичь – лучшему пониманию коммуникационных паттернов Харра.
Дискуссия продолжалась, но решения не принимались. Что они могли сделать? Изменения уже произошли, и, как указала Анна, они не казались вредными. Просто… иными.
Вечером того же дня Ева сидела в своей каюте, просматривая результаты своих сканов. Красные и синие нейронные карты плавали перед ней в голографической проекции – визуальное представление изменений в её собственном мозге. Она не была нейробиологом, но за годы работы с лингвистическими структурами выучила достаточно, чтобы понимать базовые паттерны. И то, что она видела, было действительно необычным.
Особенно её интересовали изменения в зонах Брока и Вернике – областях, традиционно связанных с языковыми функциями. Они не просто показывали повышенную активность, но и новые связи с другими отделами мозга, особенно с теми, что отвечали за сенсорную интеграцию и пространственное мышление. Словно её мозг создавал новые пути обработки информации, новые способы восприятия и интерпретации.
Стук в дверь прервал её размышления.
– Войдите, – сказала она, не отрывая взгляда от голограмм.
Дверь открылась, и вошел Ричард Нкомо. Его высокая фигура казалась напряженной, лицо было серьезным.
– Не помешаю? – спросил он, глядя на проекции.
– Нет, заходи, – Ева указала на кресло напротив. – Просто изучаю свои сканы. Пытаюсь понять, что со мной происходит.
Ричард сел, его взгляд также был прикован к красно-синим нейронным картам.
– Впечатляюще, – заметил он после паузы. – И немного пугающе.
– Да, – согласилась Ева. – Странно видеть, как твой собственный мозг… меняется. Становится чем-то, чего ты не понимаешь.
Ричард кивнул, его лицо выражало сочувствие.
– Я пришел поговорить именно об этом. О том, как мы все меняемся. И не только физиологически.
Ева свернула голограммы и повернулась к нему.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты не замечаешь, как меняется динамика в команде? – спросил он. – Юсуф становится всё более одержимым своими «открытиями». Фернандо постоянно говорит о «красоте» коммуникационных паттернов Харра. Даже ты…
Он замолчал, явно не желая обидеть её.
– Даже я что? – мягко подтолкнула Ева.
Ричард вздохнул.
– Ты всегда была интенсивно сосредоточена на своей работе, Ева. Но в последние дни это перешло в нечто большее. Ты практически не покидаешь лабораторию, едва ешь, мало спишь. Твои глаза… горят странным огнем, когда ты говоришь о новых лингвистических структурах, которые обнаружила.
Ева хотела возразить, но поняла, что он прав. Она действительно погрузилась в работу с интенсивностью, граничащей с одержимостью. Каждое новое открытие в сигналах Харра вызывало почти эйфорическое возбуждение, желание погрузиться глубже, понять больше.