– Может, она хочет тебя шантажировать этим алиби? Умно придумано! – кивнул Женя.
– Но чего она от меня хочет?
– Я наведу ясность, не переживай. А вообще-то можно дать совет? Ничего не бери у таких людей, как она. Откажись от алиби. Пойди к следователю и расскажи все, как есть. Тебе ведь не так уж нужно это алиби?
– Нет, что ты! – отшатнулась Анжелика. – Что ты говоришь!
Его лицо снова омрачилось. Он выпил текилу, глубоко и коротко вздохнул и ответил:
– Как знаешь. Но это было бы лучше всего.
Она видела, что ему сильно не по себе, но избавить его от сомнений можно было только одним способом: рассказать все, как есть. «И тогда, – подумала она, – тогда он удерет от меня и я больше его не увижу. У меня нет даже его телефона. Я не знаю его фамилии. И что у меня останется? Саша, Лена, Юра. За них за всех я гроша ломаного не дам. Ну, и Маша, конечно. Ну, и я сама».
– Кажется, они скоро закрывают, – сказала она. – Поехали домой?
В такси она прижалась головой к его плечу и закрыла глаза. Время от времени она их открывала и тогда видела несущиеся за окном улицы, желтые от ночной иллюминации, просторные, пустые и похожие на театральные декорации.
Ближе к рассвету Лена забеспокоилась. Она так вертелась на постели, так дергала затекшими руками, резко сгибала ноги, так подвывала от усталости и злобы, что Саша не выдержал, открыл заплывшие от недосыпа глаза и прикрикнул:
– Да тихо ты!
Лена как будто не слышала, продолжала извиваться, как будто хотела упасть с постели. Но подвывать перестала, и ее начал бить сухой кашель. Саша обреченно встал, подошел к постели и с ненавистью вгляделся в это изможденное, страшное, когда-то любимое лицо. Она напряженно, с маниакальным упорством вглядывалась в него, будто искала что-то.
– Ну, чего тебе? – спросил он. – Пить? Есть?
– Развяжи меня.
– Нет. Проси что-нибудь другое.
– Ты не имеешь права меня так держать.
– Имею право! Ты меня достала! Если хочешь, могу вызвать психушку.
– Вызывай. Вызывай, – твердила она, не сводя с него глаз, изуродованных красными прожилками. – Они меня развяжут.
– Они тебя по головке не погладят, – пообещал он. – Ты буйная.
– Я хочу увидеть Лику.
– А она не захочет тебя видеть, не сомневайся. На тебя противно смотреть. – Саша рванул из-под ее ног скомканную простыню, встряхнул ее, накрыл жену до подбородка. Она больше не билась, и если бы не эти руки, связанные над головой, могло бы показаться, что в этой лежащей фигуре нет ничего особенного. – Лика не придет. И никто больше сюда не придет! Здесь только ты и я! И так будет, пока ты не перестанешь чудить.
– Зачем ты ей врешь? – спросила Лена. – Зачем говоришь, что ты меня отпустишь, когда кончится следствие?
– Не болтай чепухи.
– Оно никогда не кончится. Оно будет идти всегда. Вечно.
– Спи давай.
– Когда кончится следствие, ты будешь в тюрьме. – Лена растянула губы, пересохшие, серо-сизые. Нижняя губа сразу глубоко треснула, показалась кровь. Саша поморщился и отвел глаза. – А меня ты убьешь. Но мне все равно.
Он отвернулся, взял с тумбочки стакан с водой, поднес его к губам жены. Она не потянулась к воде, даже не взглянула на его руку. Жадно ловила его взгляд – испуганный, несчастный, усталый, и злорадно твердила:
– Да, да, да, да! Но мне-то все равно, а ты хочешь жить. Ты хочешь жить, ты дурак. Не надо хотеть. Мне хорошо, понял? Я не хочу пить. Я ничего не хочу. У меня ничего не болит. Все потому, что я не хочу жить. Ты так не умеешь. Ты всего боишься. Тебя посадят в тюрьму, и ты там сгниешь. Лика тоже!
И она захохотала – каркающим, неузнаваемым смехом. Он плеснул ей в лицо водой, и вода тут же смешалась с кровью. Но она как будто не заметила этого и продолжала смеяться, закрыв глаза. И только ее бледный, обложенный язык быстро-быстро облизывал мокрые губы и щеки, как будто тело Лены лучше ее самой знало, что оно хочет пить.
– Ну, что ты беснуешься? – спросил он, нарочито небрежно, чтобы заглушить в себе поднимающийся темный страх – извечный страх нормального человека перед безумным. Ему вдруг показалось, что еще немного и он не выдержит, замахнется на связанную женщину и будет бить, бить по этому лицу, по этому телу, пока та не замолчит, не перестанет шевелиться. – Чего ты хочешь от меня?
– Ничего!
– Ты же всю ночь лежала спокойно. Знаешь, который час? Пять утра.
– Мне страшно, – сказала вдруг она. – Да, да, да, да!