В паутину попала муха. Огромная синеватая муха, с толстым, металлически сверкающим телом. Она отвратительно, истерично жужжала, пытаясь вырваться из паутины, но запутывалась все больше. Иной раз казалось, она вот-вот разорвет путы: в кружевном плетении появлялись прорехи, Маша, замерев, переживала за сатанинский труд крохотного паучка… И тут перед нею предстала сама правда жизни, ничем не прикрытая, циничная, ослепительная.
Паучок был раз в двадцать меньше мухи, но действовал спокойно и решительно. Мгновенно отличив правдивое содрогание паутины от ложного, вероятно, доверившись инстинкту, впитанному с белком матери, родившей его паучихи, он бросился вниз, подстраховавшись канатиком, выпущенным из брюшка. Много лет спустя Мария как-то увидела, как падают с тарзанки в парках развлечения, и точно так же у нее замерло сердце, она сразу вспомнила паучка. Он бросился к мухе, побегал вокруг да около, оценил ее размеры и осторожно прикоснулся к ее крылу, разрывающему паутину. Муха отчаянно завизжала, она была настолько велика, что ее голос действительно больше походил на визг, чем на жужжание. Паучок задумался, затем засуетился вокруг пленницы. Он коснулся одной ее ножки, затем другой и как-то вдруг связал их вместе коротеньким обрывком паутины. Муха снова завизжала, и Маша, прижав ладони к груди, замерла в ожидании. Ничто не говорило о том, что паук сильнее, ничто не свидетельствовало о его превосходстве… Но в каждом его движении победа была предсказана, девочка чувствовала это.
Вскоре все ножки мухи были связны, и Маша поняла, что близится конец. Паук вовсе не стеснялся зрительницы. Он не обращал на девочку никакого внимания и суетливо бегал вокруг мухи, все крепче и теснее стягивая ее паутиной. Жужжание становилось все более надрывным, жертва уже не пыталась вырваться, она даже не звала на помощь, потому что кто мог ей помочь? В ее пронзительном голосе звучало предельное отчаяние, а паучок, невозмутимый и деловитый, продолжал суетиться, проделывая работу, назначенную ему от века. Наконец муха повисла на краю паутины, связанная по рукам и ногам, опутанная почти невидимой сетью. В ее отчаянном голосе слышались глухие рыдания. Маша не выдержала, она подняла руку, нашарила выпавшую из книги закладку… Нет, она вовсе не жалела эту муху. Она ненавидела мух. Пауки были ей куда милее и приятнее, как-никак это санитары. Не будь их на свете, мухи совершенно бы распоясались, тем более что рядом с домом огромная помойка. Но… Муха была беззащитна. И то, что видела Маша, отчего-то ранило ей сердце. В этом было что-то очень безжалостное и несправедливое. Паутина… Она была беспощадна.
Девочка решила разорвать паутину кончиком закладки, на которой была напечатана таблица умножения. Она протянула было руку… И остановилась. Паук, отдыхавший все это время возле перил, приступил к заключительному акту. Легко, слегка манерно двигаясь вдоль нити, он приблизился к мухе, замер рядом, как исповедник, выслушивающий слова закоренелой грешницы. И, сделав еще одно движение, чувственно обнял свою пленницу. Та забилась, испуская последние, совершенно беспомощные вопли, но паучок не отступал, сжимал ее толстое брюхо в своих слабосильных лапках и нежно, вкрадчиво целовал металлически блестящий хитиновый покров. Маша вскочила, сама того не заметив. Это было… Невероятно. И очень правдиво. Правдиво, как сама жизнь, и так же цинично. Ничего в ту пору не зная об отношениях мужчины и женщины, палача и жертвы, она инстинктивно чуяла, что наблюдает важнейший акт, который совершают все дети природы: ловушка – отравленный, разлагающий плоть поцелуй – убийство – смерть – инстинкт сохранения рода, направленный на выживание.
Нет, сейчас бы она пальцем не тронула паучка. Он казался ей героем: он побеждал великана, побеждал его безжалостно и ласково, без лишней жестокости, без глупой слащавости. Все было естественно – и непоправимо. Маша зажала рот ладонью. Муха перестала сопротивляться. Еще несколько еле слышных звуков. Содрогание паутины. Затем – тишина. Она ожидала, что паук немедленно сожрет свою жертву, но тот, разом потеряв к ней интерес, бросил ее в сплетениях порванной паутины и вернулся в западню. Поцелуй, так взволновавший девочку, был прерван, как только жертва умерла.
На другой день муха значительно усохла. Паучок питался ее плотью и кровью, время от времени присасываясь к просевшему брюшку. Впустив свой яд, он наладил в ее теле пищеварительный процесс, которого сам был начисто лишен при отсутствии желудка. Маша знала об этом и, наблюдая за паучком, шептала: «Кушать подано!»