Голубой плащ исчез в одном из дворов, но Маша понимала – это уловка, чтобы сбить ее с толку. Этой женщине был нужен совсем другой двор, и Маша, не торопясь, пошла прямо туда. Идти было недалеко. Вот он – знакомый дом. Обыкновенный, серый хрущевский дом, в пять этажей. Деревья в убогом палисаднике, свет фонарей на асфальте, исчерченном классиками. Маша остановилась у нужного подъезда, подняла голову, отыскала взглядом окна на пятом этаже. Окно кухни светилось. Женщина была уже там. Надо было уходить отсюда, или же решиться и зайти в подъезд. Правая туфля жала невыносимо, Маша с трудом ступала на эту ногу. Она постояла, глядя на светящееся окно, потом медленно подошла к подъезду и потянула на себя дверь.
На пятом этаже было две двери. Ей пришлось ухватиться за перила – и виновата в этом была не стертая нога. Еще немного, она чувствовала, – и огромная волна накроет ее, соленая волна, а ведь она так давно не плакала. Маша спросила себя – как давно? И ответила почти сразу: «Двенадцать лет». С тех самых пор, как она бросилась бежать вниз по этой самой лестнице, из этой самой квартиры, перед дверью которой она сейчас стояла, – тогда она заливалась слезами, ревела от стыда, боли и ужаса и до сих пор чувствовала на себе взгляд той женщины, и взгляд Игоря – матери и сына. Они стояли и смотрели на нее, когда она приподнялась на диване, шаря рукой по своей обнаженной груди, пытаясь застегнуть оторванные пуговицы на блузке, открывая рот, чтобы что-то сказать, но слова тоже оторвались, рассыпались, как пуговки от блузки, и попробуй-ка, найди их, когда на тебя так смотрят… А потом было общежитие, и был Иван, и запах перегара на кухне, и грязное постельное белье, и мутное зеркало в ванной по утрам, когда она собиралась на работу, и любовники – пять или шесть, один за другим, что в общем-то немного для молодой женщины, потерявшей сердце. Но она больше не плакала, отчего ей было плакать?
Маша протянула руку и нажала кнопку звонка. Она ждала так долго, что у нее в конце концов явилась мысль: эта женщина не откроет, она решила, что ее все-таки выследили. В таком случае, какой смысл звонить? Какой смысл делать все, что она делала до сих пор? Но за дверью вдруг раздался голос, испуганный и тихий:
– Кто там?
Маша не знала, что ответить, она не приготовилась отвечать и поэтому молчала дольше, чем было нужно. Голос еще тише и испуганнее повторил:
– Кто? Я… Милицию вызову!
– Зачем это? – спросила Маша, и за дверью наступила полная тишина.
После длительной паузы голос спросил:
– Вы кто?
– Может, все-таки откроете?
– Нет, я не собираюсь открывать, – истерически зазвенел голос. – Вы там не одна?
– Я одна.
– Говорите громче!
– Вы меня что, плохо слышите? – Маша говорила все так же тихо. – Если я буду орать, сбегутся соседи. Вы этого хотите?
За дверью помолчали, потом сказали:
– А вы точно одна?
– Точно одна. Да откройте же, я хочу с вами поговорить.
– Я вас не знаю!
– А я вас знаю. Откроете вы или нет?
Она явно допустила ошибку, женщина за дверью испугалась:
– Я не собираюсь пускать вас в дом! Я милицию вызову!
– Жаль, – ответила Маша. – Что вы к милиции-то прицепились? Ладно, давайте, вызывайте, если вы такая смелая.
– А чего мне бояться? – задрожал голос.
– Сами знаете, чего.
За дверью снова замолчали, потом послышался шорох и голос сказал:
– Подойдите к глазку, я хочу вас разглядеть. Я вас не вижу.