Миссис Краффт не придала этой истории особого значения.
– Германия обладала духовностью! – гневно воскликнула она. – Немецкая музыка – Бах, Бетховен, Шуберт – у нас здесь нет ничего подобного. Великие художники, поэты, ученые. Германия была душой Европы, мистер Уэйкфилд. И они убили ее, как всегда убивают все духовное. Они не выносят ничего духовного, ведь оно напоминает об их собственном звероподобии. Когда погибла Германия, угасло великое светило. И с тех пор все больше сгущается тьма, – она задумалась. – Вот я что я вам скажу, мистер Уэйкфилд. Мы должны достучаться до всех людей. Должны предостеречь их, чтобы они могли спастись. Когда начнется Великая битва, нам пригодится любая помощь. Грядет страшное испытание.
Оба немного помолчали. Затем Уэйфилд неуверенно спросил:
– Вы думаете, борьба свободного мира с коммунистами – это и есть Великая битва? Иными словами, Армагеддон происходит на наших глазах? Среди членов Общества мнения по этому вопросу слегка расходятся. Некоторые полагают, что мы вступаем в битву, когда боремся с азиатским коммунистическим атеизмом. А другие считают, что мы – такие же греховные материалисты, как и русские.
– Мы осквернены, – яростно выкрикнула миссис Краффт. – Америка тоже должна исчезнуть. Очищение всего мира может начаться лишь после того, как война сровняет все с землей. Уверяю вас, мистер Уэйкфилд, я жду не дождусь этой войны! Когда на города человеческие падают бомбы, когда повсюду рушатся стены, так, как они рушатся сейчас в Корее, я понимаю, что начинается дождь. Тот самый дождь, что обрушился на древний мир… Но будут и те, кто спасется, как некогда спасся Ной. Господь обращается к нам, призывает нас прийти к Нему и спастись, обращается к нам через этого человека, – она неистово дернулась к портрету Теодора Бекхайма, висевшему на стене у них над головами. – Благодаря ему-то мы и спасемся. А мир будет сожжен дотла и очищен священным огнем Божьим. Все гнезда порока, места торговли, скотобойни, города, дома, все сооружения, возведенные суетным человеком, все его жалкие попытки обуздать самого себя…
– Все так, – нервно согласился Уэйкфилд, только бы она перестала орать. – Лига Наций потерпела неудачу, и ООН ждет та же участь.
– Человек не в силах себя обуздать! Человек погряз в грехах, он слишком развращен! – От волнения миссис Краффт резко повысила голос. – Человек отрекся от Бога – человек встал перед Богом и сказал: «Я могу позаботиться о себе сам». А теперь мы за это расплачиваемся. Это ученые довели нас до такого состояния – они играются со вселенной в бирюльки. Ученые придумали бомбы: наука – дьявольское занятие. Они придумали атомную бомбу и бактериологическое оружие. Это Божья кара!
Уэйкфилд поморщился от брызг слюны и потока слов, извергаемых перекошенным ртом миссис Краффт.
– Да, – буркнул он и бочком ретировался. Нетрудно было заметить, как в душе седовласой женщины грохочут глубинные силы, и от этого Уэйкфилду стало не о себе. Все женщины в «Здоровом питании» были точно такими же – все, за исключением Бетти, которая никогда не горячилась, не считая того раза, когда в подвале прорвало канализацию и залило все коробки с курагой. Вся комната гудела от подавленных эмоций: у Хораса Уэйкфилда было такое чувство, будто двадцать радиоприемников одновременно гремели ему в уши. Он вспомнил свою комнату – свою тихую, маленькую комбинированную спальню-гостиную. Свое пианино, книги и мягкое кресло. Старомодную лампу и тапочки. В своей микроскопической кухоньке он мог бы наложить себе миску супа и соевые котлетки. Картофель и свежую волокнистую фасоль. Пожалуй, немного сливового компота на десерт. Тогда не пришлось бы ужинать в этом «Здоровом питании»: ему вдруг ужасно захотелось уйти.
– Хорошего вечера, – скороговоркой пробубнил он и встал. – Спасибо за чай, Бетти.
– Вы уходите? – изумленно спросила миссис Краффт.
– Пора домой, – буркнул Уэйкфилд. – Дела. Нужно приготовить ужин. Жду гостей. Приятно было познакомиться.
– Вы не пойдете послушать его? – миссис Краффт не верила своим глазам. Несколько дам перестали болтать и удивленно уставились на Уэйкфилда, который нерешительно остановился у двери. – Мы же все туда собираемся – разве вы не можете подождать?