Хедли резко схватил ее и прижал к себе, так что у нее затрещали ребра.
– Я больше не могу этого выносить, – выдохнул он. – Все кончено. Я ухожу.
– Нет, – сказала Эллен, ослабев от страха. – Забудь мои слова: фиг с ними. Пожалуйста, прости меня.
Лицо Хедли вспыхнуло, стало уродливо-багровым. Почуяв недоброе, Эллен шарахнулась, когда он ее отпустил. Этот взгляд она уже видела раньше и боялась его больше всего на свете. Хедли собирался что-то сделать – она это знала. Взгляд всегда что-то означал: Эллен непроизвольно прикрыла лицо рукой. Один раз, всего лишь раз, Хедли ее ударил. Но тогда она ударила его первой: дала пощечину. Он тотчас сел на диван и заплакал, как ребенок, а она попыталась его успокоить. После этого Хедли встал и ударил ее в глаз. Но сейчас он не собирался этого делать: он намеревался уйти. Эллен безумно захотелось, чтобы он ее стукнул, избил – все, что угодно, только бы он не уходил, только бы не бросал ее.
– Не надо, – задыхаясь, сказала она и загородила перед ним дверь. Теперь Эллен уже молилась о том, чтобы он ударил ее. – Я не отпущу тебя: ты не сможешь уйти.
Губы Хедли скривились. Он судорожно занес руку: Эллен увидела его поднятый локоть – острый, жесткий треугольник костей под мягкой тканью рукава. Затем Хедли вдруг заворчал и вырвался, после чего нащупывал дверную ручку.
– Береги себя, – двусмысленно сказал он. – Наслаждайся жизнью. Я напишу.
В эту минуту распахнулась дверь, и в темную спальню вошла Салли.
– Ну вы, ребята, даете, вас слышно на весь дом! А ну-ка выходите отсюда… – Она быстро выпроводила их в гостиную. – А теперь быстро поцелуйтесь и помиритесь, – Салли мельком взглянула на наручные часы. – Нам скоро пора бежать: нужно выбраться отсюда к десяти.
Боб отвернулся и поковылял на кухню.
– Мы можем выпить свежего кофе? – Он стал рыться в шкафчиках над раковиной. – Эллен, куда на хрен подевался твой «сайлекс»? Если я не выпью горячего кофе, то засну прямо на автостраде.
На краткий миг Стюарт Хедли прижался к жене, но тут же отпрянул.
– До скорого, – сказал он.
– Ты куда? – в страхе спросила Эллен и поспешила следом. – Пожалуйста, возьми меня с собой! Мне все равно, куда: разве я не могу пойти с тобой?
– Я к Дейву, – сказал Хедли, остановившись перед входной дверью квартиры. – Кто-то же должен перед ними извиниться.
Рыдая, Эллен догнала его.
– Пожалуйста, Стюарт, возьми меня с собой. Я боюсь, что ты не вернешься!
– Ты должна остаться с Питом.
– Я прихвачу его!
Хедли нервно рассмеялся.
– Ты собралась идти пешком? Вспомни, у нас ведь нет машины.
В дверях кухни стоял Боб Соррелл с «сайлексом» в руках, его суровое лицо расплылось от удивления. Распахнув входную дверь, Хедли заметил, как изумление Соррелла переросло в злобное недовольство. В следующий миг дверь закрылась, и Хедли очутился в темном, душном подъезде.
Он поспешил к лестнице и спустился, перескакивая через ступеньки и придерживаясь рукой за перила. Промчался через вестибюль и выбежал в открытую входную дверь на широкие бетонные ступени. Ночной воздух был свежим и чистым. Хедли глубоко вдохнул его, минуту помедлил, а затем устремился в сторону дома, где жили Гоулды.
Он бесконечно долго шел по темным накаленным улицам, засунув руки в карманы, думая и пытаясь собраться с мыслями.
Он уже пожалел о том, что наговорил Эллен.
Пересек улицу и миновал захудалые бильярдные, бары, ателье чистки обуви, дешевые кафе и гостиницы. Приближаясь к дому Гоулдов, он ускорил шаг.
Открывшая дверь Лора Гоулд была сдержанной и притихшей.
– Привет, Стью, – сказала она таким слабым голосом, что он насилу расслышал. – Заходи, выпьешь вина.
Тяжелой, безжизненной походкой она проковыляла через всю комнату и плюхнулась в кресло. Хедли неуверенно встал у двери, поправляя на себе одежду. В комнате также находились Дейв Гоулд, который угрюмо курил за столом и пялился на него, двое детей и стройная женщина в слаксах и клетчатой рубашке.
– Как поживает художник? – спросила она.
Хедли смутился. Он хотел было оглянуться, но затем понял, что она обращается к нему. Хедли узнал ее: это была Марша Фрейзьер. На журнальном столике в центре комнаты стояли пол-галлона темно-фиолетового вина, бокалы, банка арахисового масла, лежали пачка картофельных чипсов, голова голубого сыра с торчащим из нее кухонным ножом, коробка содовых крекеров. Мальчик свернулся калачиком на краю потрепанного старого дивана и беспокойно, со скучающим видом листал журнал. Ему было лет девять: полинявшие джинсы, футболка и тенниски. Его волосы слегка отливали ржавчиной – так же как у Марши. На кресле в углу крепко спала маленькая девочка лет трех, в мятом пляжном костюмчике.