- Трогательно,- изрыгаю я,- бесконечно трогательно! Ваша жизнь - это роман! Как это прекрасно, как величественно, как великодушно!
Садисты Булонского леса придвигаются на двадцать сантиметров ближе к нам.
Она продолжает.
- Десять дней назад мой друг прислал мне избирательный плакат. На нем под серпом и молотом была его фотография. Как я не умерла в этот момент? Этот вопрос я буду задавать себе всю оставшуюся жизнь. О, человеческий организм более устойчив, чем думают.
- Конечно,- соглашаюсь я.- И что вы сделали?
- Я порвала с ним.
- По телефону?
- Да. Он не заслужил даже прощального письма. Я сказала ему, что запрещаю меня видеть, что я испытываю к нему лишь ненависть и презрение.
- Настоящий кусок жизни! - вкрадчиво говорю я.- Похоже на пьесу Бернстайна, ухудшенного Жоржем Онэ!
- Да, похоже.
Необычайно красивая слеза блестит на ее ресницах. Она моргает, и слеза падает в траву, как капля утренней росы! Ой-ой-ой! Придется принять таблетку аспирина - что-то творится с моей головой.
- И как же этот граф отреагировал?
- Он был в отчаянии! Он умолял меня по телефону! Он клялся, что, если я порву с ним, он покончит с собой. Он открыл ящик стола и сказал, что берет пистолет.
Ноги моего дыхания запутываются в сетях моего изумления.
- Что было дальше, моя нежная красавица?
- Я повесила трубку. Я терпеть не могу угнетающих сцен.
- Он покончил с собой? - каркаю я.
Она пожимает плечами.
- Ну что вы, мужчины слишком трусливы!
Я предпринимаю усилия, достойные похвалы, чтобы восстановить ритм моего дыхания.
- Скажите, прекраснейшая Наташа, очарование глаз, восторг сердца, вы, которая посрамляет розы и заставляет бледнеть утро, вы когданибудь читаете газеты?
- Конечно,- говорит она.- Я читаю "Ар", "Кандид" и "Минют".
- Я хочу сказать, ежедневные газеты!
- Нет,- возмущается моя прекрасная блондинка.- Конечно же, нет. Я ненавижу эту скандальную прессу, которая причиняет нам столько зла.
- А телефонный разговор, о котором вы говорите,- это было утром на прошлой неделе? Точнее, во вторник?
Она широко открывает глаза и рот. Ее грудь высоко поднимается. Брови удивленно изгибаются.
- Да, откуда вы это знаете?..
- Я забыл вам сказать, что я обладаю даром ясновидения.
- До такой степени? Это потрясающе!
Она опрокидывается на лужайку и смотрит в голубое небо, в котором застыли легкие облака.
- В самом деле, именно во вторник на прошлой неделе. Вы фантастический человек,- невнятно говорит она, проводя своим шаловливым языком по пухлым губкам.
Я награждаю ее страстным поцелуем.
Когорта наблюдателей испускает вздох и придвигается к нам
еще ближе.
- У меня есть лишь один недостаток,- говорю я.- Я являюсь руководителем партячейки своего квартала.
Она фыркает, встает, дает мне пощечину и убегает. Я ее не останавливаю. Мне больше нечего ей сказать, и я знаю, где ее можно найти. Расстроенные садисты рассеиваются по лесу.
ГЛАВА XVI
Я направляюсь в свою конуру. Каждый раз, когда мне приходится провести недели две вдали от нее, по возвращении меня всегда удивляет ее странный запах. Это запах администрации. Старая мебель, старая драпировка, старые бумаги. У старых бумаг, заметьте, запах не одинаков. Он зависит не столько от качества бумаги, сколько от текста, который на ней напечатан.
При одном и том же качестве бумаги пачка уведомлений имеет другой запах, нежели пачка ордеров. Попробуй пойми почему! Архивная регистрационная книга пахнет иначе, чем регистрационная книга бакалейщика.
Я рассыпаю приветы и шутки. Затем поднимаюсь в отдел уголовной картотеки. Сотрудник отдела говорит мне, что он как раз получил через курьера фото одного типа, некоего Матье Матье. Я беру снимок. На нем изображена группа рыбаков, снятых с гирляндой форели. На заднем плане виднеется невзрачное лицо. Кто-то из Белькомбежской полиции обвел его жирным кружком.
- Можно увеличить эту рожу,- говорю я.- Надо бы отнести фото в лабораторию.
Но папаша Катаплазм, король уголовной картотеки, встряхивает своим яйцеобразным черепом, который похож на суппозиторий, смонтированный на подшипниках.
- Не стоит, обойдемся лупой.
Он берет вышеозначенный оптический прибор и углубляется в изучение снимка. У этого человека, поверьте мне (а если не верите, пусть вам выкрасят щеки ртутно-хромовой краской), так вот, у этого человека, повторяю я, поскольку у вас совсем нет памяти, мозг, способный посрамить ЭВМ фирмы И.Б.М.
- Я узнаю этого господина,- неспешно произносит он из-под своих усов старой крысы.
- Не может быть. Вы знаете Матье Матье?
- Это не его фамилия. Имя, да... действительно Матье. Вспомнил! Матье Матиас! Могу даже вам сказать, что он разыскивается полицией. Хотя уже нет, из-за срока давности...
Подождите-ка, сейчас посмотрим. Кажется, он убил свою жену в состоянии опьянения...
Он роется в ящике с карточками на букву "М". Его малюсенькие пальчики перелопачивают их с быстротой сошедшей с ума ротационной машины.
- Мы говорим "Матиас"... Ма... ти... ас! Вот, нашел!
Он выхватывает четырехугольник лощеной бумаги, к которому приколота фотография. Ошибки нет, с поправкой в десять - двенадцать лет это тот же самый человек, что и на снимке с рыбаками.
Он читает: "Матиас Матье, родился 18 января 1905 года в Безезиле-Финде (департамент Сена-и-Эр), проживает в тупике профессора Гродю в Аньере. Женат на Гуняфье Соланж. Токарь. Убил свою жену 23 апреля 1953 года в состоянии алкогольного опьянения. Скрылся. Разыскивается прокуратурой департамента Сена".
Я возвращаю карточку папаше Катаплазму.
- Спасибо. Это все, что я хотел узнать.
Похоже, что дела начинают набирать обороты. Приободренный, я направляюсь к Старику.
* * *
С руками за спиной, с наморщенным лбом, с сияющей орденской ленточкой и озабоченным взглядом Босс расхаживает по ковру своего кабинета.
- По вашему мнению, мой добрый друг (я опять становлюсь его добрым другом), по вашему мнению (повторяет он, ибо он знает, что ваша память совсем плоха), графа Марто-и-Фосий убил, стало быть, садовник?
Я отрицательно качаю головой.
- Не обязательно, господин директор...