Когда он вместе с ассистентом просматривал данные, машина Брук въехала на подъездную дорожку к дому.
— Я думал, что ваша жена в Париже, — сказал Майлс.
— Она, должно быть, вернулась раньше из-за угрозы болезни. В Европе так же плохо, как и в Америке.
Дав указание дворецкому взять чемодан из машины, Брук отправилась на поиски мужа.
— Вот я и дома, — крикнула она и распахнула двери в лабораторию. — Надеюсь, что ты…
Она тут же замолчала, увидев мужа на больничной койке.
— Только не говори, что ты болен.
— Да, но поверь, что этот недуг в данный момент поддается лечению.
Брук покачала головой, как будто этим жестом отрицала увиденное.
— Я вернулась, поскольку боялась заразиться там, и вот эта беда в моем доме.
— Не бойся меня, — убеждал супруг. — Мы не уверены, что болезнь заразная.
— Не заразная? Да ты шутишь! Посмотри, она распространяется по городам, как лесной пожар.
— Мы предполагаем, что этот недуг вызван фактором внешней среды и не передается от человека человеку.
— Ну, то, что дано вам, то вряд ли дано мне, если я здесь останусь.
— Вовсе не обязательно, — прервал ее Майлс. — Я тесно работаю с вашим мужем и не обнаружил у себя каких-либо признаков болезни.
Доводы ассистента не убедили Брук.
— Все равно, — продолжала она, — я останусь в прибрежном домике, пока все не пройдет.
Брук полагала, как и многие люди того времени, что наука, несомненно, найдет способ борьбы с этой смертельной болезнью. Ей лишь нужно было остаться здоровой.
Майлс получил известие до того, как о нем узнал его руководитель: президент объявил чрезвычайное положение на всей территории страны. Людям советовали оставаться в домах. Предполагалось выходить на работу только персоналу, оказывающему услуги первой необходимости. Национальной гвардии при поддержке всех родов войск следовало содержать города в безопасности от нападения вандалов и воров. Конечно, даже мародеры не желали рисковать жизнью на улице, проходя с содержимым мимо ближайшего магазина электроники.
— Положение из рук вон плохое, — говорил Майлс Бенцигеру, входя в кабинет. — Я думаю, что скоро объявят военное положение.
Именно в тот момент, когда доктор повернулся, Майлс заметил, что старик прячет за спиной правую руку. Их взгляды встретились, и Майлс увидел страх в глазах Бенцигера.
— Когда это случилось? — спросил он.
— Сегодня ночью. Я пытался тебе позвонить, но ответа не последовало.
— Я… я навещал больного друга.
— Очевидно, ампутация не помогает. Нужно найти более рациональный подход.
— Что может быть более радикальным, чем отрезать правую руку?
— Ты когда-нибудь слышал об Адольфе Брунрихтере? — спросил Бенцигер.
— Нет.
Доктор слегка хихикнул, но звук передавал больше отчаяние, чем юмор.
— Неудивительно. Он сумасшедший. Когда-то в 1900 году он убил шесть женщин, обезглавил их. Им проводились опыты по оживлению мозга.
— Доктор Бенцигер, я…
Доктор поднял руку, чтобы заставить замолчать своего помощника.
— Со времен Брунрихтера в мире появились тысячи достижений в медицине. Мы можем заменять органы так же, как наши бабушки и дедушки заменяли лампочки. До принятия закона Кеворкяна наука заставляла бесконечно биться сердца, а легкие дышать за счет систем жизнеобеспечения.
— Это не одно и то же. Я не буду участвовать в таком…
Мысль о том, чтобы обезглавить своего руководителя была столь ошеломляющей, что Майлс не мог продолжить.
— Не понимаю, почему ты отказываешься сделать операцию. Какой смысл поддерживать жизнь тела, если мозг мертв?
— Этого еще никогда не делали. Если операция провалится, то я буду считать, что убил вас.
И снова последовала легкая усмешка.
— Ну и что? Мне осталось всего несколько дней.
— Не просите меня делать этого, Нельсон. Это идет против моего желания спасать жизни.
Впервые за долгую совместную работу Майлс назвал своего руководителя по имени. Он всегда настаивал, чтобы из-за уважения его звали «доктор Бенцигер».
— Хорошо, — сдался старик. — Не хочу становиться между тобой и твоим общественным сознанием.
Здоровой рукой доктор коснулся экрана компьютера, чтобы посмотреть список контактов с медицинскими работниками.
— Что вы делаете? — спросил Майлс.
— Ищу хирурга, у которого отсутствует высокое чувство морали.