В небольшой комнатке, до отказа заполненной сизым дымом, сидели двое мужчин в летной форме и курили. Когда я вошел, они почему-то встали и представились.
— Заведующий агентством, — сказал один.
— Начальник аэропорта, — добавил другой.
И хором предложили мне:
— Садитесь.
Решив, что подобный церемониал является новой формой аэрофлотовского сервиса, я робко присел на порядочно разболтанный табурет. А аэрофлотовские чины были в чем-то не согласны меж собой:
— Нет, ты мне лучше о шотландском виски не говори. Самогонка!
— А ты не тумань мою голову джином!
Тут оба спорщика опять обратили внимание на меня.
— Вы, конечно, хотите куда-нибудь полететь? — спросил начальник аэропорта.
Я молча кивнул.
— Да, сюда редко кто обращается с другими нуждами, — философски заметил заведующий агентством.
— Так вот, по интересующему вас вопросу, — продолжал начальник, — обратитесь, пожалуйста, к Танечке. И передайте ей, что я тоже скоро буду в аэропорту.
Если люди с самого раннего утра начинают спор о преимуществах одних крепких напитков перед другими, то это уже само по себе является плохим предзнаменованием. А тут еще навязчивые каторжные мотивы:
Надо ли говорить, что в аэропорт я приехал в самом дурном расположении духа. Здесь не было ни души, если не считать девушки, очевидно Танечки, которая, сидя у огромной рации и именуя себя Ромашкой, тщетно пыталась вступить в связь с цветком мужского рода, неким Жасмином.
— «Жасмин», «Жасмин»! — кричала она в микрофон. — Я «Ромашка», я «Ромашка» — перехожу на прием!
Прохиндей Жасмин, конечно, не отзывался. Воспользовавшись возникшей паузой, я обратился к Танечке со своей нуждой. А Танечка-Ромашка, сняв наушники, довольно толково мне разъяснила, что она, в отличие от других девиц Аэрофлота, авиационных билетов вообще не продает, а продает только конкретные билеты на конкретный самолет. И поскольку он еще не вылетел из Читы, то она ничем помочь не может. Надо ждать. Надев наушники, она вновь принялась взывать к далекой очерствевшей душе:
— «Жасмин», вызываю тебя. «Жасмин»! Перехожу на прием! Я «Ромашка», «Ромашка»!
А он, возможно, увлеченный какой-нибудь экзотической гортензией, по-прежнему не спешил откликаться на призыв простенькой полевой ромашки. Я покинул аэрофлотовский домик и стал прохаживаться вокруг него.
И тут на горизонте появилась движущаяся точка. Я решил, что это начальник аэропорта. Одержал верх в ожесточенном споре и теперь спешит к месту службы. Но почему пешком? Точка приближалась, и вскоре выяснилось, что я ошибся в своем предположении: шагающий по летному полю человек ничем не напоминал аэрофлотовского начальника. Скорее всего, это был пассажир. Но какой-то уж очень странный.
Начнем хотя бы с того, что при нем не было никаких вещей. Он не принес ни чемодана, ни саквояжа, не захватил с собой рюкзака, какой-нибудь сумки, авоськи, наконец. Я не за то, чтобы нагружать пассажира как вьючное животное, но и совсем без вещей ему тоже нельзя. А куда положить смену чистого белья, запасные носки, банку домашнего варенья, куда сунуть полотенце, мыльницу, зубную пасту и щетку? Нет, без определенной емкости или тары пассажиру не обойтись. А этот был гол как сокол. Интересно, как он будет выглядеть у стойки с табличкой: «Регистрация билетов и багажа»?
Он непохож был на обыкновенного пассажира и по другой причине. Приходилось ли вам когда-нибудь заглядывать в глаза человека, отважившегося воспользоваться услугами Аэрофлота? Тогда вы не могли не заметить их особенного блеска, какого-то тревожного мельтешения и жгучего немого вопроса: когда? А у этого взгляд был совсем другой: спокойный, уверенный, даже чуть-чуть нагловатый. Вот этот человек подошел и, даже не заглянув вовнутрь, безмятежно оперся плечом об угол аэрофлотовского домика. Как будто не его дело мотаться по залу ожидания, задавать бесконечные вопросы, интересоваться вылетами, прилетами и прочим. Похоже было, что этот заранее в с е знал.
И глаза у него были особенные: серые со свинцовым отливом и навыкате. Такими глазами бытописатели прошлого любили наделять сибирских исправников. А поскольку исправников сейчас нет, то было очень трудно определить, кому же могли принадлежать эти глаза в наши дни. В самом деле: что это был за человек, чем он занимался? Рыл в горах золото, валил наземь даурскую лиственницу или дробил строительный камень в карьерах? Его крепкая фигура говорила за то, что любое из этих занятий ему по плечу. А может, туманными ночами выходил один он на дорогу и ш а л и л кистенем?