Его приветствуют, ему рукоплещут. Горделивым взглядом «трибун» окидывает толпу. Полицейских нигде не видно.
— Товарищи! — повторяет он. — По борьбе соратники! — голос оратора падает, лицо меняется. На нем уже не горделивая улыбка, а растерянность и паника. Ни одного полицейского.
— Товарищи! — третий раз кричит несостоявшийся «трибун». И истерически добавляет: — Товарищи, где же полиция?!
В Софию приехал западногерманский писатель К. и собрался нанести визит Тодорову. В такси он называет фамилию Ангела и его адрес.
— Не надо адреса, — говорит шофер. — Я его знаю.
Появившись у Ангела, К. говорит ему:
— Господин Тодоров, оказывается, вы необычайно популярны в Софии. Вас тут все знают.
И рассказывает о разговоре, происшедшем в такси. Ангел спрашивает гостя, а не запомнил ли он случайно фамилии шофера? К. ответил:
— Запомнил. Его зовут Христо Чертовенский.
— А-а, Чертовенский, — протянул А. Тодоров. — Я его тоже знаю. Он живет в нашем подъезде, прямо надо мной.
Ангел не мог, конечно, остаться в стороне от целой серии распространившихся в последнее время рассказов о склерозе. И вот что он мне поведал.
Будто бы замучила его эта проклятая забывчивость, и потому, следуя советам друзей, обратился он к врачу.
— На что жалуетесь, дорогой товарищ Тодоров? — спросил врач.
— Понимаете, доктор, в последнее время я замечаю за собой, что стал очень забывчивым, — сказал Ангел.
— И в чем забывчивость проявляется?
— Забываю фамилии, названия улиц, номера телефонов…
— И давно это у вас началось?
— Что началось? — с невинным видом спросил, в свою очередь, Ангел.
Таков наш веселый, симпатичный болгарский друг. И каждая встреча с ним — это непременная радость и улыбка. И не случайно все, кто его знает, говорят обычно о Тодорове кратко — просто Ангел.
Много лет назад, когда я впервые попал в Болгарию, меня угостили очень приятным красным вином.
— Как оно называется? — поинтересовался я.
— «Мелник».
— «Мельник»? — переспросил я.
— Нет, «Мелник», — возразили мне.
Позднее я узнал, что в болгарском языке очень редко употребляется мягкий согласный и букву «л» наши друзья выговаривают твердо: началник, калмар, импулс, неволник и т. д.
И вот несколько лет спустя, оказавшись в Софии, я зашел в магазин, чтобы купить бутылку вина.
— Какое вы хотите вино? — спросил меня продавец.
— «Мелник», — на болгарский манер ответил я.
— Ну зачем же, дорогой друг, так насиловать себя, — возразил продавец. — Говорите «Мельник», как принято у вас. Мы, болгары, теперь отлично разбираемся в тонкостях русского языка.
Я сердечно поблагодарил продавца за любезность, а он меня — за покупку.
А на днях по случаю именин жены мне опять пришлось зайти за вином в магазин. Но уже в наш, московский. Продавец спросил:
— Какое вам дать вино?
Я указал на знакомую этикетку:
— «Мельник».
— Уважаемый покупатель, — наставительно сказал мне продавец, — надо говорить «Мелник». Согласитесь, что вам было бы не очень приятно, если бы в вашем присутствии искажали ваш родной язык?
— Но ведь сейчас болгары меня не слышат!
— Ну и что ж. Зато слышу я — их друг.
И кто бы мог подумать, что это простое слово, обозначающее профессию человека, размалывающего зерно, может оказаться таким трудным…
Это случилось в Хиссаре — курортном городе, который известен не только в Болгарии. Я приехал сюда ранней весной, возвращаясь из Габрово. Воспользовавшись гостеприимством здешнего писательского дома отдыха, я решил провести тут десяток дней и в спокойной обстановке заняться переводом на русский язык новых габровских анекдотов. Ими снабдили меня мои габровские друзья. Работа шла успешно, тем более что я, можно сказать, совмещал ее с отдыхом и лечением.
Дело в том, что, наблюдая за жизнью городка из окна своей вознесенной под самую крышу комнаты, я обратил внимание на то, что регулярно, в одни и те же утренние и вечерние часы, улицы городка наполнялись разнообразным людом — мужчинами, женщинами, стариками, детьми, которые, вооружившись всевозможными сосудами, шли к источнику за целебной хиссарской водой. Сосуды были действительно разные — бутылки в ивовом оплетье, термосы, графины, чайники, канистры, кувшины… А одна супружеская чета — старик и старуха — несла даже детскую ванночку, оставшуюся, видимо, старикам в наследство от возмужавшего внука или внучки. Они явно брали воду про запас, чтобы не являться к источнику каждый день.