Мог ли я удержаться от такого повального увлечения? Конечно, нет! Купил в ближайшем киоске термос и влился в общую шеренгу жаждущих чудесного исцеления. Так вот и шло: я перекладывал на русский язык очередную габровскую мини-историю и запивал ее глотком воды из термоса. И явственно ощущал, что самочувствие мое улучшается, правда, не зная, чему это приписать: целебной ли хиссарской воде или не менее целебному габровскому юмору?
Во всяком случае, я решил посоветоваться на этот счет с врачом, который изредка навещал наш писательский дом. Я спросил его:
— Доктор, а правда ли, что хиссарская вода очень хорошая?
Учитывая, с кем он говорит, доктор ответил:
— Просто отличная! Она, правда, не приносит никакой пользы, но зато и безвредна, как совершенно точно показали мои исследования.
Однако наступил подходящий момент сказать несколько слов о нашем докторе. Стройный, подтянутый, с лихо закрученными усами, он напоминал дуэлянта XVIII века или современного провинциального транжира казенных денег, но никак не эскулапа, с образом которого у меня всегда ассоциировалась солидность, умеренность и скромность. Бегло обследовав меня, он громко произносил «отлично» и уходил пружинистой кавалерийской походкой. А мне оставалось лишь догадываться, относится ли это восторженное восклицание к утреннему настроению врача-дуэлянта или к показателям моего артериального давления.
Тут я подхожу к кульминации моей истории. Однажды я сказал врачу, что неплохо было бы исследовать мою кровь и узнать, как обстоит дело с моим застарелым диабетом.
— Нет ничего проще, — не задумываясь, ответил он. — Завтра рано утром я зайду за вами и отведу в наш госпиталь (там было его основное место работы). Только ничего не ешьте и не пейте, даже глотка нашей хиссарской воды, хотя, я вижу, вы теперь не можете без нее обходиться.
Назавтра, рано утром, он привел меня в госпитальную лабораторию и, обратившись к одной из лаборанток, сказал:
— Это русский, он живет в писательском доме отдыха. Надо сделать ему анализ крови на сахар.
И пружинистой кавалерийской походкой удалился по своим дуэльно-врачебным делам.
Лаборантка, симпатичная женщина лет тридцати семи — тридцати восьми, приветливо улыбнулась, указала мне на стоящий рядом стул и занялась анализами. Все дело не заняло и трех минут. Я поблагодарил любезную женщину и отправился к себе.
На другое утро, придя в столовую, я увидел рядом со своим прибором свернутый вдвое листок, вырванный из тетрадки. Развернув его, я прочел: «Товарищ Иван: ваш сахар в крови 138 %. Любка Ивчева».
Вот, вероятно, как это случилось. Легкомысленный медик-дуэлянт не сообщил лаборантке моей фамилии, и та оказалась в затруднении: кому же адресовать результаты анализа? А потом вспомнила, что тридцать лет назад, когда она была семи-восьмилетней девочкой, всех советских солдат-освободителей называли Иванами. И она решила присвоить это громкое имя мне, хотя я не был на Шипке, а воевал совсем в другой стороне…
До сих пор я храню среди рукописей и этот листок из тетрадки, в котором болгарская женщина причислила меня к славному племени Иванов, которых только в одной Москве, говорят, насчитывается полмиллиона, а может быть, даже и целый миллион. Что ж, пусть одним Иваном будет больше. Ведь, как подсчитали бы габровцы, превратившись в Ивана, я стал расходовать при написании своего имени не шесть букв, как раньше, а только четыре. А это уже огромная экономия!
Дело было так. Я приехал в Габрово как раз в то утро, когда здесь только что начался один из первых фестивалей юмора и сатиры. И сразу же очутился в гуще ликующей и смеющейся толпы габровцев. Примерно в середине праздника я встретил своего старого друга, писателя-юмориста Петра Незнакомова, который тоже приехал в Габрово утром. Встретившись, мы уже не расставались и путешествовали по всем фестивальным «точкам» вдвоем.
Но вот отгремели самые неутомимые оркестры, умолкли самые голосистые певцы. Была уже поздняя ночь. И тут Петр вспомнил о своей машине, которую он, приехав из Софии, бросил где-то в городе, спеша на праздник.
— Давай подгоним машину к нашему отелю, — предложил мне Петр. — Пусть ночует рядом с нами. Она к этому привыкла.
Я согласился, но на всякий случай спросил Петра, помнит ли он, на какой улице оставил машину. Улица? Петр напряг свою память.
— Нет, — сказал он. — Там вообще не было никакой улицы!
Фантастика! Не бросил же он своего «Москвича» в чистом поле? А мой друг тем временем продолжал: