— Вы хотите сказать, что он подчиняется каждому из существующих о нем представлений?
— Да, сначала неосознанно. Но потом почти намеренно воплощается в того, с кем имеет дело.
Молодой человек задумался.
— А кем он становится с вами?
— Криминалистом-любителем, конечно. Недавно, когда я описывал, как мог выглядеть тот человек, которого убили, он казался страшно возбужденным, на какой-то миг прямо-таки превратился в ищейку, взявшую след. Поразительно, он был абсолютно беспристрастен — сказал, что по описанию убитым мог быть его брат Освальд.
— Правда? Это правда? — Найджел мог бы поклясться, что Лайонел сказал это с восхищением. — А вот и Финни с чаем. Мой отец для него герой как-никак. Значит ли, по вашей теории, что Финни и сам герой?
Найджел засмеялся:
— Мой любимый конек унес вас слишком далеко.
— Но Финни и есть герой. Однажды спас моего отца от быка. Стал у того на пути и отогнал палкой. Кто бы мог такое ожидать от этого чертенка? Силен как лев.
— Силен и молчалив. Он действительно немой?
— Насколько мне известно, да. А что?
— Когда я был здесь у вас в июне, ваша мачеха сказала, что Финни — шут, у которого много мудрого в словах. Вы помните?
— О, это все выдумки Дженет. Разве вы не слышали, как любая женщина говорит то же самое о своей любимой собаке?
— Понятно.
Финни Блэк приблизился, они замолчали. Карлик накрывал стол под каштаном без обычных ужимок и ухмылок. Он хмуро глянул на Найджела, на маленьком уродливом лице выступили капли пота, а в движениях не было обычной ловкости.
— Похоже, надвигается гроза, — сказал Лайонел, вытирая лоб. — Уф, она уже близко, не так ли?
Дверь дома отворилась. Появились Роберт и Дженет Ситоны. На миг Найджелу Стрэйнджуэйзу стало дурно: он увидел, что поэт несет под мышкой собственную голову.
— Хороша, не так ли? — сказал Роберт Ситон, осторожно кладя ее на стол.
Мара Торренс кое-что изменила в своей работе с тех пор, как Найджел видел ее в последний раз. Порочное выражение лица исчезло, но исчезла и живость изображения. Теперь это было очень близкое, но невыразительное сходство.
— Я позвоню в колокольчик, если мне еще понадобится кипяток, — сказала Дженет Финни Блэку, который дико уставился на скульптуру пристальным и недоумевающим взглядом. Уходя прочь, он несколько раз оглянулся.
— Тебе не надо было показывать это Финни, — сказал Лайонел. — Такое зрелище плохо подействует на него, особенно перед грозой.
— Ерунда, — ответил Роберт весело. — С какой стати? Вам нравится, Стрэйнджуэйз?
— Точно хорошая фотография.
Дженет Ситон перевела на него взгляд своих выпуклых глаз.
— Но душа отсутствует. Не так ли? Я целиком согласна с вами. Образчик добротного скучного реализма — не более. Как раз подойдет для Королевской академии искусств.
— О, ты не должна строго судить Мару, — засмеялся Роберт. — В конце концов, сама же ее и подзадорила добиваться большего сходства, хотя ей свойствен другой стиль.
— Тогда вовсе не надо было браться, — ответила Дженет Ситон осуждающе. — Вы интересуетесь, пластическим искусством, мистер Стрэйнджуэйз?
— Немного.
Эта женщина удивила его снова: она разразилась лекцией о безобразной скульптуре, мелькали такие выражения, как «кубические факторы», «абсолютный смысл», «плоскость», «объем», «упругость», «динамическое соотношение масс», «бессознательное равновесие»…
Когда Дженет закончила свою речь, наступило уважительное молчание, нарушенное наконец словами мужа:
— Именно с этим ты собираешься выступить перед слушательницами женского института в субботу?
— Я, конечно, кое-что упрощу для них, — ответила супруга без тени юмора, что удручающе подействовало на Найджела.
— Дженет вычитала все это в статье Херберта Рида, я полагаю, — сказал Роберт Ситон. В его замечании чувствовалось какое-то ничем не объяснимое злорадство.
Найджел указал на стопку записных книжек:
— Я хотел бы встретиться с вами один на один в вашем рабочем кабинете сегодня вечером, если позволите, — сказал он Роберту.
— Конечно. Может быть, около шести? Мне сначала нужно поработать над поэмой.
— Она пишется успешно?
Слабая таинственная улыбка придала лицу поэта блаженное выражение, подобное тому, какое появляется у застенчивого ребенка, получившего коробку конфет.