— Я слышала, как мальчик ушел около десяти, вместе с остальными.
Марджери нахмурилась, пытаясь разрешить загадку, а потом схватила Дарта за руку и потащила за собой.
— Мы скоро все выясним, — пообещала она.
Дойдя до площадки второго этажа, она поднялась по маленькой лесенке. Когда Ричард Ханидью впервые появился в их доме, его поселили в комнату к остальным ученикам, но те по ночам измывались над ним, и Марджери отселила бедняжку на чердак.
— Дики!
Она распахнула дверь, но в комнате никого не оказалось.
— Дики!
— Куда он мог подеваться, миссис?
— Здесь его нет, как видишь. Дики!
Третий крик остался без ответа. Откуда-то раздался приглушенный стук.
— Вы слышали?
— Тсс!
Стук повторился. Марджери вышла в коридор и вскоре обнаружила источник звука. Под навесом крыши был сделан маленький чулан, и его грубая деревянная дверь тряслась от ударов. Марджери рывком распахнула ее.
— Дик!
— Господи! — ахнул Дарт.
Ричард Ханидью не мог им ответить. Совершенно обнаженный, он лежал связанный, с кляпом во рту, на куче постельного белья, хранившегося в чулане. Глаза расширились от ужаса, щеки густо покраснели от стыда и напряжения. Он сбил себе пятки в кровь, пока молотил ими в дверь.
Марджери прижала Ричарда к груди, как собственным сына. Пока она раздумывала, как наказать за эту выходку остальных мальчишек, ей пришла в голову одна мысль, от которой перехватило дыхание: а что, если бы бедняжку Дика первым нашел Барнаби Джилл?..
Александр Марвуд не испытывал, угрызений совести. Он как-никак хозяин популярного постоялого двора, забот полон рот, не говоря уже о том, что ворчливая жена донимает своими распоряжениями. В его обязанности не входит оберегать от потрясений незнакомых женщин. Когда пришла Сьюзен Фаулер, он просто сказал все, как есть.
— А что такого? — безмятежно спросил Марвуд.
— Ну, стоило соблюсти хотя бы элементарные приличия, — ответил Николас.
— Фаулер умер. Ему уже не поможешь.
— Но можно помочь его вдове.
— Я сообщил ей правду.
— Вы сделали ей больно.
— Кто меня осудит?
— Я.
Лицо Марвуда, как обычно, сморщилось от беспокойства, но на нем не отразилось ни намека на сожаление. Этот человек любил чувствовать себя несчастным, и ему нравилось приносить плохие вести.
Еще раз пристыдив Марвуда напоследок, Николас Брейсвелл повернулся и пошел по своим делам, но далеко уйти ему не удалось. Путь преградила знакомая фигура.
— Доброе утро, мистер Бартоломью.
— Здравствуйте, Николас.
— Не думал, что снова вас здесь увижу.
— Времена изменились, — признался писатель. — Я пришел к вам с одной просьбой. Знаю, что вы мне не откажете.
— Сделаю все, что в моих силах, сэр.
Роджер Бартоломью вытащил рукопись, которую держал под мышкой, и протянул Николасу с таким благоговением, словно это было святое писание. Юный ученый вздохнул, а потом выпалил:
— Я хочу, чтоб вы показали рукопись мистеру Фаэторну.
— Новая пьеса?
— Намного лучше прежней. Если вы убедите Фаэторна просто прочесть, уверен, он оценит ее по достоинству.
— Но мы сейчас ничего не покупаем, — объяснил Николас, — берем из старых запасов. «Уэстфилдские комедианты» ставят всего шесть-семь пьес в год.
— Попросите его прочесть, — настаивал Бартоломью. — Пьеса называется «Враг разбит» и рассказывает об испанской Армаде. Это прославление нашей великой победы.
— Может, и так, мистер Бартоломью, но… — Николас искал способ отказать, не обидев при этом автора. — Многие авторы черпают вдохновение в нашей победе и пишут драмы, действие которых разворачивается на море. Вот Эдмунд Худ как раз сочиняет для нас пьесу на ту же тему.
— Но моя-то лучше, — настаивал Бартоломью.
— Возможно, сэр, но мы подписали контракт на «Победоносную Глориану». Вы думали о том, чтобы предложить ваше произведение другой труппе? Возможно, вам повезет в другом месте.
— Главная роль написана специально для Лоуренса Фаэторна, — убеждал Бартоломью. — Это будет роль всей его жизни.
— Почему бы вам не попытать счастья в труппе королевы? — гнул свое Николас. — Они покупают больше пьес, чем мы можем себе позволить. И вустерцы тоже. Но, разумеется, самой подходящей для вас будет труппа Адмирала.
Роджер Бартоломью изменился в лице. В Оксфорде его обучали греческому, латыни, поэтике, риторике, но ничего не говорили об искусстве лицемерия. Увы, его лицо было открытой книгой, в которой Николас прочел горькую правду. Бартоломью предложил свою пьесу всем лондонским труппам, и везде ее отвергли. Даже в детском театре. «Уэстфилдские комедианты» были последней надеждой молодого драматурга.