— Разрешите мне расследовать, ошибался ли я, и я буду счастлив сказать вам, что слишком переусердствовал в своем желании служить вам.
— Сделайте это, Бэрлей!… Нет, сначала я должна сама видеть Лейстера и прочесть в его глазах вину или невиновность. Не говорите никому о подозрениях, его могут предупредить, а я хочу видеть, покраснеет ли он, когда я брошу ему в лицо обвинение в измене.
Бэрлей поклонился, а Елизавета, перейдя к государственным делам, стала разбирать их с таким спокойствием, которое ввело бы в заблуждение каждого, но не Бэрлея. Тот лишь, кто знал ее, мог понять, какая железная воля, какое самообладание требовалось с ее стороны, чтобы подавить бушующие чувства.
Однако, когда Бэрлей вышел от королевы, перо выпало у нее из руки, она сидела совершенно обессилевшая. Теперь, когда она осталась одна, сдерживаемая буря забушевала с новой силой, так как ей не перед кем было скрывать слезы и волнение. Она вся, казалось, была охвачена пламенем, ее глаза горели, грудь тяжело вздымалась, и губы судорожно подергивались.
Какое унизительное, возмущающее ее гордость чувство! Елизавета думала, что победила женскую слабость, а на поверку оказалось, что она ревновала и боялась быть обманутой, как простая девчонка, которой забавляются. Нет, эта мысль была слишком ужасна, чтобы можно было допустить ее!
В чем же заключались чары этой Стюарт? Елизавета порывисто выдвинула ящик, где лежало миниатюрное изображение Марии Стюарт, и горькая улыбка проскользнула по ее лицу.
«Да, она так хороша, но это — красота куртизанки, а не королевы, — сравнивала она. — Мои золотистые волосы красивее, чем ее, бесцветные, у меня большие глаза, а лицо выражает ум и величие, у Марии же какая-то кокетливая улыбка на устах. Какая безвкусица — эти католические побрякушки, крест и папские четки. Моя прикрытая грудь чиста и непорочна, а у нее — вздымается для каждого, кто останавливает на ней взгляд. И что же? Она покоряет сердца, перед ней благоговеют, а я — только мишень для лицемерной лести и наглости. Бэрлей прав: презрение более подобает мне, чем месть. Если он виновен, я раздавлю его как червяка. Я буду судить строго и так, чтобы все видели, что он оскорбил королеву, а не женщину… А если Бэрлей ошибался?.. О, тогда я вознагражу его за то, что он избавил мое сердце от унижения, вознагражу за верность, даже если он потребует моей руки и сердца. Если я теперь протяну Лейстеру руку, то это будет уже не слабость с моей стороны, а сила воли, решение, основанное на испытании и оценке его личности».
Когда на следующее утро Бэрлей доложил Елизавете, что граф Лейстер возвратился, она велела пригласить его в кабинет, причем, по странной прихоти, избрала себе костюм того же покроя, какой был у Стюарт на миниатюре.
Граф Лейстер вошел и остановился у дверей пораженный и ослепленный. Королева Елизавета часто увлекала его и являлась предметом его тщеславных желаний, но в этом наряде она казалась женщиной, благоухающей, прекрасной, полной жизни и желанья.
— Что вы так смотрите на меня, милорд? — спросила королева. — Вы хотите придумать какую-нибудь льстивую фразу, чтобы замаскировать ваше странное поведение? Я должна разыскивать вас, вы злоупотребляете моей благосклонностью, открывшей вам доступ в мой дворец. Мне кажется, что только необходимость заставляет вас бывать в Лондоне, быть может, вам было бы приятнее в Голируде?
— Ваше величество, если бы я мог знать, что мое отсутствие в Лондоне будет замечено вами, что меня желает видеть не королева, а Елизавета, тогда моя тоска сменилась бы надеждой, что вы произнесете слово, которое навеки приковало бы меня к вам неразрывными узами. Как вы хороши!…
— Ваша речь дерзка и привела бы вас на эшафот, если бы я усомнилась в том, что ваши слова относятся только к женщине. Я пригласила вас сюда, чтобы задать вам серьезный вопрос. Я никогда не забываю тех, кто выказал мне свою преданность в то время, когда я подвергалась преследованию. Среди них — лорд Сэррей. Вы подружились с ним?
— Да.
— Я возвратила ему владения его родственников, у меня было намерение благодеянием примирить тех, которые подверглись строгой каре моего отца. Благодарен ли мне этот лорд Сэррей за такую милость? Мы должны это знать, так как он — ваш друг и приводил вас ко двору в Голируде. — При этих словах Елизавета пристально посмотрела в глаза Лейстера, как бы желая пронзить его насквозь.
В глубине души он благодарил Кингтона, предупредившего его.