Становится не только тихо, но и бессмысленно.
Лифт звякнул, глаза пришлось открыть. Ну не ходить же теперь с закрытыми глазами. Оленька крысино улыбнулась, заискивающе, будто почуяла угрозу.
17:42
Вышел из офиса пораньше, чтобы не встрять намертво на Ленинском после встречи с клиентом. Позвонил Агнии, не берёт трубку. Наверное заболталась с подругой своей, новость же, как-никак.
Радио шепчет, цитируя Хауса. Мне близки персонажи, оправдывающие мои пороки, хотя бы разделяющие их. Хочу видеть «такого же плохого как я», пусть транслирует всему миру, что это – норма.
«Мы не ангелы, парень!» – и умиротворение снисходит, теплеет выдох. Не делай меня лучше. Оправдай меня собой.
Я не буду слушать того, кто предложит мне стать Буддой. Мой герой не менее просветлён. Он встаёт с похмелья, не узнаёт тёлку, с которой то ли трахался, то ли нет, топает на кухню, наливает в стакан ледяное пиво и говорит (крупный план) : «Я – Будда».
Я выдыхаю: я – тоже.
Нас не за что любить. В нас можно влюбиться и разочароваться.
Не надо меня спасать, не надо меня менять, я от этого злой. Меня можно победить. Переиграть. Убедить. Но у тебя не хватит ума. Не хватит силы. Не хватит волшебства. На меня. На нас. Мы можем терпеть тебя, Агния. Любить – уже нет. И мы не виноваты, это ты – лифт с кнопками от 1 до 14, не до 25 даже, собрание плоских шуток, глянцевых картинок, риторических вопросов, ты – жертва беспочвенных надежд и страха одиночества.
Мы – нет. Но мы остаёмся с тобой, Агнеша. И кому тут хреновей?
Если бы я открывал клуб с крутой идеей в основе объединения участников, если бы делал это не для удовольствия, а для денег, то сутью идеи, несомненно, было бы не созидание, а саморазрушение; не топать вверх, а хором, с песнями, катиться вниз. Духом.
Только из-за финансовой успешности этого проекта, в отличие от любого с идеей доброго-чистого-светлого. А если бы этот клуб осудила возмущённая общественность, то я бы, став культовой фигурой, заработал бы еще больше.
Объединение на почве ненависти к другим или презрения, легко завуалированной или незамаскированной зависти. Что-то типа «будубухать ру». Или «сукизажрались ком». Интересно, что бы я чувствовал, когда число участников перевалило бы за миллион?
Если бы моя жизнь была – кино, то называлось бы оно «Миссия невыполнима – 598». Такой арт-хаус малобюджетный про сдержанность и печаль.
Культовые ребятки убивают, грабят, врут и ширяются. Никого не любят.
Любопытно. Хаус, Декстер, отмороженные вариации Холмса, шизофреник Тайлер Дерден с отвязной Марлой, Пинк из пинкфлойдовской «Стены», Саня Белый. Герои, дающие индульгенцию.
Тема героев – особая, конечно.
Быть Саней Белым или Шуриком?
Шурик – юноша или старичок в очках, коротких штанишках, неуверенный, икающий смешно про «Птичку жалко» в «Кавказской пленнице», герой-антилюбовник.
Таких наши мамы и бабушки выбирали себе в мужья. Из жалости? Мой отец – такой вот «Шурик». Продукт советского феминизма. Воспитанный строгой, но порой до невыносимости любящей мамочкой, папой-Шуриком же, что встречалось реже. Послевоенная повальная безотцовщина и безмужиковость в стране. Побочный эффект равенства полов.
Шурик влюблялся в «спортсменок, комсомолок, активисток и просто красавиц» с первого взгляда. Исключительно в них.
Маленький Шурик толкался с одноклассниками на переменках, разумеется, и порой делал это даже с энтузиазмом. В его детских воспоминаниях завалялась пара-тройка героических эпизодов, завершавшихся мамулиными подзатыльниками или ярким пунцом на щеках, вызванным смехом или возмущённым визгом девочек.
Шурик поступал в институт, или с трудом домучивал последний курс технического училища.
Шурик жил на зарплату и считал, что есть судьба, обстоятельства, честные люди, которых мало, и хапуги-рвачи-подонки-хамы, которых больше.
Шурик писал стихи про «хорошую девочку Лиду» и читал их потолку, ворочаясь в предсонном мучительном, мечтательном предчувствии перемен.
Шурик напивался; а кто не напивался? Многие Шурики спились впоследствии, но шуриковость тут как раз ни при чём.
Шурики – недорогая варёная колбаса. Брючки-штаники советского пошива с засаленными подгибами, с карманами оттопыренными, рубашки в деревянном шкафу на плечиках, четыре рубашки, выстиранные мамой, женой-мамой, мамой-подругой, сестрой-мамой, мамой-дочерью.
Шурик краснеет. Борется с мировой социальной несправедливостью на шестиметровой кухоньке с полинявшими обоями, или краской потрескавшейся.
Над лысеющей макушкой у Шурика пожелтевший облупившийся потолок.