Голос Ангела доносился из экрана, установленного в холле крытого ипподрома. На монитор транслировалась картинка с манежа, занимавшего три четверти всего здания. От кадров захватывало дух: небольшая уютная арена действительно была усыпана лепестками голубых и синих роз (и где только такие взяли, завистливо подумала Лиза); трибуны для зрителей располагались в нескольких метрах над манежем, они выглядели как длинные многоярусные балкончики. Самих зрителей на них пока не было. По пустой арене бродил Ангел в пурпурных штанах и кофте лазурного оттенка, пинал лепестки и на всю страну рассуждал о том, что императрице не мешало бы выстричь челку, а то лоб у нее слишком высокий, как и у всех Романовых.
Лиза была бы совсем не прочь послушать венценосные сплетни, однако Иван увлёк Ищеек в конюшни, располагавшиеся под трибунами. В такой конюшне Лиза и сама не отказалась бы получить стойло для постоянного проживания — повсюду хрустальные люстры, изящные бамбуковые перегородки, чудный запах свежего сена и стерильная чистота. Очевидно, идеальное санитарное состояние поддерживалась силами гимназистов: возле каждой лошади возилось по несколько школьников разного возраста, вооруженных щетками, тряпками, ведрами — и атласными ленточками, синими и голубыми, которые вплетались в гриву подопечных коняшек.
К Ищейкам подошли директор школы Иннокентий Федорович Анненский, давний знакомый Филиппа Петровича, и старший учитель по конному спорту, оба на нервах из-за возможного срыва торжественного мероприятия высочайшего уровня. Агенты успокоили их как смогли, после чего учитель убежал обратно к гимназистам, а директор Анненский увязался за Филиппом Петровичем на правах старого друга и ответственного за происходящее на школьном манеже.
Единорога Лиза заметила не сразу — вокруг Афони столпились его «приемные родители», студенты факультета авангардной генетики Томского госуниверситета в белых халатах.
— Ра-а-азойдись! — зычно скомандовал Иван.
Халаты расступились, и перед Ищейками открылось без преувеличения прекрасное зрелище: молочно-белый жеребец с самым настоящим рогом на лбу. Не витым, как в сказках, а вполне массивным, слоистым, как у носорога. Гордая стать, сильный круп, поразительные небесно-голубые глаза. Его линии были совершенны. Единорог был похож на греческую скульптуру. У Лизы закружилась голова, как в первый день после прибытия в этот мир. Невозможно было привыкнуть к научным чудесам, которые поджидали здесь на каждом углу.
Лиза откашлялась, собираясь с мыслями.
— Он стоит, не лежит, — констатировала она. — Это уже неплохо.
И робко подошла поближе.
— Эээ, на что жалуемся? — на всякий случай спросила она у Афони, подозревая, что это чудо-животное вполне может быть еще и говорящим.
Афоня кротко взглянул на нее своими удивительными небесными глазами, шумно вздохнул и отвернулся.
— Хандрит, — сказал Иван обеспокоенно. — По-прежнему хандрит. С каждой минутой всё грустнее. По-моему, ему еще хуже, чем полчаса назад. Я сегодня, наверное, кого-нибудь прибью. Лакшман, анализы готовы?
— Вань, я же говорил, что ждать не меньше шести часов.
От группы студентов отделился молодой индиец в сандалиях на босу ногу, выглядывающих из-под брюк. Смело, подумала Лиза, глядя на сугробы за окнами конюшни. Это в Мумбаи в январе +32, а в Петербурге, даже с учетом тёплых мостовых, сегодня всего лишь +2.
— Мы взяли у Афони кровь три часа назад, — сказал индиец Ивану. — Осталось ждать еще столько же. Твоё волнение не изменит ситуацию, а потому успокойся и просто отпусти её. Злость — как раскаленный уголь в твоих ладонях. Прежде чем ты бросишь его в кого-то, уголь обожжет тебя.
— Слушай, Лакши, твоя буддийская мудрость сейчас не к месту, злит меня еще больше, — признался Иван. — Вот, я привел ветеринара-следователя, расскажи ей всё. Елизавета… как вас?