Всю дорогу я так себя изводил, сам не пойму зачем. Ведь знал же прекрасно, всем своим существом чувствовал, что разговор с Миллером будет совсем иным. Каким, не представлял, но это будет встреча давних, я бы даже сказал близких, врагов. Ненависть сближает, и в этом смысле узы, связавшие нас, были тесней и крепче самой пылкой дружбы. Время прятаться, подстерегать, таиться во мраке — прошло. Близится час, когда мы окажемся лицом к лицу.
По адресу, данному Глухобоевым, я без труда нашел обиталище Миллера. То был длинный, несколько облезлый дом на углу Воздвиженки. На редкость безобразный, он напоминал казарму и выглядел необитаемым.
Я позвонил у парадного. Подождал. Никто не шел, и ни единого звука не донеслось изнутри. Напрасно я вглядывался в наглухо завешенные окна. Шторы оставались опущенными. Ни одна из них не шелохнулась. Почему-то я ждал всего, только не этого. Миллер уехал? Испугался и сбежал? Снова посмеялся надо мной?
Сраженный внезапной усталостью, я собрался уйти, когда дверь, скверно застонав, приоткрылась. Бородатый заспанный лакей, обладатель одной из самых паскудных рож, какие мне доводилось встречать, уставился на меня с выражением неопределенным, но не сулящим добра.
— Могу я видеть господина Миллера?
— Нет их, — буркнул лакей. И захлопнул дверь прежде, чем я успел вымолвить хоть слово.
Подобный прием несказанно взбесил меня. Я предполагал, что Миллер способен действовать жестоко, с хладнокровным коварством, но чтобы так вот просто отделаться от меня с помощью этого наглого шельмеца, давшего мне от ворот поворот, словно назойливому просителю, — не бывать тому!
Однако как же быть? Времени на длительную осаду Миллеровой крепости у меня не было, да и всякая проволочка, как я чувствовал, была на руку ему, но отнюдь не мне. Нет, я проникну в это зловещее логово! И немедленно, хотя бы это стоило мне всей моей карьеры юриста или даже угрожало жизни.
Я пощупал в кармане рукоятку одолженного мне Легоньким револьвера и, решившись, позвонил снова. После нового долгого ожидания, к которому я на сей раз был подготовлен лучше, дверь опять приотворилась. Знакомое лакейское рыло мелькнуло в проеме. Но на сей раз этот молодец не успел ничего сказать.
Все последующее запомнилось мне так неизгладимо, что в любой момент я могу пережить это вновь. Резким движением я распахиваю дверь, сую в руку опешившего лакея червонец (любопытно, что мошенник деньги взял) и, оттолкнув его, бросаюсь вперед, в темноту…
Да, полумрак прихожей после яркого дневного света в первые мгновения ослепил меня. Но глаза тотчас привыкли, и я увидел, что нахожусь в анфиладе каких-то неприглядных пыльных комнат. Я пробегаю их одну за другой — анфилада кажется бесконечной. Миллера нигде не видно.
Шаги отдаются в этих потемках так гулко, что я вновь и вновь оборачиваюсь. Но за спиной никого. Куда девался лакей? Здоровенный, к слову сказать, парень, если догонит… да чего доброго, с топором… Но негодяй как сквозь землю провалился, и тут, должен признаться, я ничего не имел против.
Дверь в последней комнате притворена, но не заперта — я вижу, как свет лампы пробивается сквозь широкую щель. Распахиваю дверь. Посреди пустой комнаты гигантский аквариум. Голубая акула плавает в нем неторопливо, с ленцой, поглядывая вверх. А там, на узкой деревянной доске, перекинутой через аквариум, сидит девочка, по виду не старше года. Тихая, словно завороженная.
Я успеваю схватить ее на руки. В то же мгновенье за моей спиной раздается короткий булькающий смешок. Передо мной Миллер. Он по-домашнему: в пестром халате, полотенце охватывает голову наподобие чалмы. Белесые круглые глаза смотрят без всякого выражения, зато пухлые короткие ручки шевелятся, удовлетворенно потирая друг дружку.
— Так, — промолвил он тихо. — Вижу, у моей рыбки сегодня два блюда.
Он не был вооружен и выглядел, как всегда, плюгавым. Но я почувствовал, как мною овладевает жуткое оцепенение. Так бывает в кошмарных снах, когда видишь надвигающуюся гибель, но почему-то не можешь ни сопротивляться, ни бежать. Мой револьвер — пустая, бесполезная игрушка, мне и не вытащить его… А Миллер подступает все ближе этим своим беззвучным мягким шагом.
И тут, собрав последние силы, я выкрикнул слова, которых сам не ждал, дикие сумасшедшие слова:
— Я знаю тебя! Тебя съели акулы двадцать лет тому назад!
Он пошатнулся, казалось, взгляд его стал еще мертвее. Тогда, схватив стоявшую на подоконнике лампу на массивной медной подставке, я с размаху ударил по стеклянной стенке аквариума и устремился прочь, прижимая к себе очнувшуюся, навзрыд плачущую девочку.