— Мисс леди! Что вы такое с моей барышней проделали? Отчего она так горько плачет? Она у нас, того и гляди, занеможет. Ее мама приказала мне приглядывать за вами, чтобы с вами чего-нибудь не случилось, а вы разобидели до того нашу убогонькую девочку, что она вон как заливается! Да что это в самом деле!
— Тсс, «Мышка», — остановила ее Пепси, — ты не должна осуждать Джэн: виновата во всем одна я! Я ее приревновала к Диане и не хотела, чтобы она шла к ней учиться музыке.
«Леди Джэн», неясно понимая причину такого внезапного гнева «Мышки», начала горячо оправдываться по-своему:
— Я ее не обидела, «Мышка»! Она плачет потому, что думает, что я ее разлюбила. Видишь, в чем дело: Диана и ее мать — гордые француженки. Пепси думает, что если я буду к ним ходить, то сделаюсь также гордою. Вот почему она плачет.
— Слышите, люди добрые! — кипятилась «Мышка». — Диана — гордая француженка! Скажите, пожалуйста! Худая, бледная, точно из могилы встала, — это гордая француженка!.. Встанет ни свет ни заря, выйдет на улицу, и ну тереть скамеечку перед крыльцом! Уж она трет, трет ее кирпичом, точно наемная работница.
— Если она сама чистит свою скамеечку — значит, они очень бедные, — рассудила благоразумная Пепси — А если бедные, то, значит, не гордые.
Когда «леди Джэн» попросила у мадам Жозен позволения учиться музыке у Дианы, та с радостью согласилась. Это был для нее неожиданный приятный сюрприз. Шутка ли, мадемуазель д’Отрев берет к себе в ученицы ее племянницу! Это очень поднимет ее репутацию в глазах соседей. Нет сомнения, что и она рано или поздно будет иметь доступ в этот замкнутый дом.
Но никто из друзей «леди Джэн» так восторженно не радовался ее успехам, как старичок Жерар.
— Отлично, отлично, маленькая леди! — говорил он, потирая с улыбкой свои крошечные худые руки — Вам везет, везет! Нечего сказать! Попасть в ученицы к такой высокообразованной учительнице, как Диана д’Отрев, — большое счастье! Она отлично поставит ваш голос. Люди думают, что старик Жерар ничего не понимает, но ошибаются! Им и в голову не приходит догадаться, чем я был смолоду. Нет такого музыкального произведения, которого бы Жерар не слыхал в своей жизни. Когда я состоял при Французской опере, я насмотрелся и наслушался таких прелестей, каких иному и в жизни не достанется!
— А разве вы состояли при Французской опере? — перебила «леди Джэн», причем глаза ее так и засверкали от радости — Пепси говорит, что я буду там петь со временем, мне будут подносить цветы… я буду ходить в белом атласном платье, поеду в коляске на белых лошадях…
— Очень может быть! Я ничему не удивлюсь! — сказал старик Жерар, с гордостью поглядывая на малютку, причем лысая голова его наклонилась набок, точно у внимательно слушающей птицы — У вас такой голос, я вам скажу, от которого камни заплачут.
— О, мосье Жерар, да когда же вы слышали мое пение? — с удивлением спросила девочка — Я пела только при Пепси и при Диане, где же вы были тогда?
— Я вас слышал, слышал, маленькая леди, — настаивал старичок, лукаво подмигивая глазом — Это было утром. Диана пела в доме, а вы ей вторили на улице у ворот. Пели вы, как птичка, но не замечали, что я вас слушаю.
— Неужели? — сказала, смеясь, девочка — Как я рада, что вы слышали, как я пою. Хотите, я вам когда-нибудь спою «Спи дитя мое, усни»?
— С величайшим удовольствием! — сказал старик — Я обожаю музыку. А я так давно не слыхал хорошей музыки, — прибавил он со вздохом, — так давно! Вы даже не поверите, маленькая леди, какой я был в те времена.
— Вы тогда не повязывали себе уши платком, мосье Жерар?
— Как это можно? Ведь я теперь оттого их повязываю, что у меня стрельба в ушах.
— А вы не носили фартука? Не штопали чулок? — допрашивала «леди Джэн», которой очень хотелось знать, в каком отношении старик переменился.
— Носил ли я фартук? — расхохотался старик Жерар, поднимая руки кверху — Конечно, нет! Я был, что называется, красивый молодой человек: черные волосы мои слегка кудрявились, и — хотите верьте, хотите нет — я щеголял в черных шелковых панталонах, носил лакированные башмаки с бантами.
— Неужели, мосье Жерар, неужели? — спрашивала «леди Джэн», причем маленькое личико ее так и сияло от радости — Воображаю, какой вы были хорошенький! Но у вас тогда не было овощной лавочки?
— Конечно, нет; я тогда совсем другим занимался. Я же вам сказал: я был, что называется, красивый, изящный джентльмен!
— Чем же вы занимались, мосье Жерар?
— Я жил профессурой, моя маленькая леди, я был профессором.