— Напротив, я была вполне уверена, что вы ждете за это денег.
С какой стати, стали бы вы учить даром «леди Джэн», когда я в состоянии платить за уроки.
Жозен вытащила из свертка пачку банковых билетов и дерзко подала их Диане.
— Вы в таком затруднительном положении, что вам нельзя отказываться от денег, и я очень довольна, что могу сейчас же расплатиться с вами. Вы, действительно, хорошая учительница музыки. Успехами моей девочки я вполне довольна.
В первую минуту Диана была точно ошеломлена наглостью и дерзостью торговки, но затем она сказала:
— Очень сожалею, что вы приняли меня за платную учительницу «леди Джэн». Благодарю вас, но повторяю — я не возьму денег.
— А я все-таки настаиваю, чтобы вы приняли от меня деньги, — и Жозен вторично подала, к великому удивлению мисс Дианы, толстую пачку банковых билетов.
— Уверяю вас, что это невозможно, — сказала Диана, — нечего нам об этом и толковать. Позвольте отворить вам калитку.
— Хорошо, хорошо, — надменно ответила Жозен, — но знайте, что с этих пор я не позволю своей племяннице ходить к вам. Я не привыкла получать что-нибудь даром от других. Если ей нужно брать уроки, я добуду учительницу, но не такую гордую, которая считает унизительным брать деньги за труды.
— Неужели у вас хватит духа лишить нас радости видеть по временам «леди Джэн»? Мы так привыкли к девочке, — проговорила Диана, едва сдерживая слезы — Впрочем, это ваше дело.
— Я не хочу более позволять моей племяннице бегать целые дни взад и вперед по улице, — резко возразила Жозен — Я нахожу, что у нее и манеры даже стали хуже. Пусть сидит дома.
Сказав это, Жозен сухо кивнула головой и захлопнула за собой калитку.
С этого дня «леди Джэн» перестала появляться в домике мисс Дианы. Диана часто плакала, тоскуя по девочке. Любимое свое развлечение — музыку она совсем забросила. У нее не хватало духа открыть фортепиано.
Но вот как-то раз Диана совершенно машинально подняла крышку инструмента и, присев на табурет, вполголоса запела любимую арию «леди Джэн». В ту же самую минуту за окном, обыкновенно закрытым ставнями, раздался знакомый детский голосок, совершенно правильно вторивший певице.
— Это она! Это «леди Джэн»! — крикнула Диана, быстро вскакивая с места; она на ходу опрокинула табурет и бросилась к окну, чтобы сразу распахнуть его.
Как раз перед окном появилась девочка с хорошо знакомой всем им голубой цаплей под рукой, бледная, худенькая, с блестящими глазками и с кроткой, ясной улыбкой на губах.
Диана выбежала на улицу и бросилась обнимать «леди Джэн».
— Диана! Диана, что это ты выдумала растворять настежь окно и ставни? — сердито крикнула старушка.
Но Диане было не до нее.
— Мисс Диана, — шепотом проговорила девочка, обнимая своего друга, — тетя Полина не позволяет мне ходить к вам. Я должна была поневоле ее слушаться, не правда ли?
— Конечно, дитя мое, конечно! — говорила Диана, лаская девочку.
— А знаете ли, что я к вам приходила каждый день в это время: все хотелось послушать, не поете ли вы? Но у вас всегда было так тихо, ничего нельзя было расслышать.
— Дорогая ты моя, до музыки ли мне было… — сказала мисс Диана — Вспомни, как я давно тебя не видала.
— Ну, не огорчайтесь, милая! Я ведь вас по-старому люблю. Я буду приходить к вашему окну каждый день по утрам. Не может же тетя Полина сердиться за это на меня!
— Не знаю, дитя мое. А все-таки я боюсь, не рассердилась бы она.
— Диана! Диана! Да запрешь ли ты, наконец, окно? — продолжала ворчать старуха, очевидно, сильно раздраженная.
— Прощай, душечка моя! — торопливо проговорила Диана — Мама не любит, чтобы я отворяла окно и ставни наших комнат. В следующий раз я буду отпирать калитку сада, и там нам можно будет свободно разговаривать. Прощай!
С этими словами Диана вернулась в комнату и принялась плотно закрывать окно и ставни.
В это самое время мадам Жозен сидела в табачной лавке Фер-нандсу и жаловалась на соседей.
— Вечно суют нос куда не надо и вмешиваются в мои дела. Что за народ такой стал! — говорила она своей единственной приятельнице, испанке Фернандсу, которой доверяла большинство своих секретов.
Но Жозен только слегка намекнула испанке, что над нею недавно стряслась беда. Какая именно — она не высказывала, но до соседей долетел слух, что с Эдрастом случилась большая неприятность.
«Впрочем, — думала старуха, — очень-очень может быть, что все они давным-давно пронюхали через газеты, что моего бедного сына засадили под арест на тридцать дней по подозрению. Слушал бы он побольше мать, продал бы подальше роковые часы — и не попал бы в беду! Десять раз я ему твердила, чтобы он был осторожнее. Нет, все делает очертя голову, на авось! А теперь, кто знает, чем еще вся эта история кончится! Она, конечно, может кончиться и благополучно, но ведь горе в том, что об этих противных часах заговорили уже в газетах. Кто знает, может быть, покупателем оказался какой- нибудь сыщик. Раст даже не позаботился справиться, кто именно купил у него часы. До тех пор не буду спокойна, пока эта история совсем не кончится. Мне ужасно досадно, что он так меня компрометирует: это вредит моему кредиту. Не хочется, право, чтобы он вернулся ко мне. При теперешних обстоятельствах у меня едва ли хватит средств, чтобы содержать себя и девочку. Я еще умно распорядилась, что запрятала в потайное место накопленные деньги, иначе мой сынок сумел бы и их у меня забрать. Счастье еще, что он ничего не знает о скрытом капитале и о том, что я успела сбыть с рук все дорогие вещи, белье и платье, а то мне было бы опасно держать все это дома при Расте. Теперь у меня не осталось ничего особенно важного, кроме старинной шкатулочки. Надо постараться спустить с рук и эту последнюю вещицу».