Одним словом, всё началось в тот момент, когда Морев отошел на полминуты в соседнее помещение, он не видел, что именно произошло, слышал только грохот разбитого стекла, а когда влетел к себе с куском холста в одной руке и квадратным подрамником в другой, потому что подрамники тоже закончились, он увидел, что его окно разбито вдребезги. Он в ярости бросился к окну, чтобы успеть определить, кто из местной шпаны так развлекается на этот раз (третий случай за полгода!), но почти у самого окна подскользнулся на какой-то жиже на полу и чуть не влетел в острые остатки стекла, но раньше этого он успел плюхнуться задом прямо в центр этой жижи. Уже на этом моменте Морев заподозрил неладное – бывалый участник пьяных кулачных боёв в кабаках на тему, такое ли говно современное искусство, он задом смог определить, что по консистенции жижа – один в один кровь. На всякий случай он ощупал себя, не порезался ли он сам, а когда стал осматривать руку, она была измазана в этом голубом.
Только тут до Морева стало доходить, что сгустком этого голубого, не важно, кровь это, или просто какая-то непонятная краска, совершенно точно не из его запасов, потому что он такого оттенка даже не видел раньше, в общем, этим окно разбить было невозможно, судя по почти полностью рассыпавшемуся стеклу, в мастерскую запустили что-то тяжелое. Или оно само запрыгнуло? Он внимательно осмотрел мастерскую и заметил, что под одной из его картин, стоящей на полу, начинает растекаться густая синяя лужа. Картина была прислонена к стене только верхушкой, образовывая что-то вроде домика, и Морев осторожно подполз туда. Он услышал тихое то ли рычание, то ли клокотание, и ему потребовалось немало смелости, чтобы заглянуть за картину.
Там и было оно, это странное существо с огромными зубами, торчащими из пасти, с непропорционально длинными и худыми конечностями, и самое омерзительное в существе было то, что оно отдалённо напоминало человека, хотя им не являлось. Существо рычало и пыталось вжаться в стену, сделаться незаметнее, оно было напугано, изранено и истекало кровью, сил в нём почти не осталось, поэтому когда Морев, преодолевая брезгливость, накинул холст и взял его в руки, оно попыталось сопротивляться и даже укусило Морева (он показал Инге шрам в виде маленьких круглых отметин, как два пунктирных полусолнца по обе стороны запястья), но все же Мореву удалось его схватить. Он скрутил его и замотал в холст, как младенца, хотя существо было скорее размером с восьмилетнего ребенка, просто очень тощее.
Он сам не знал, зачем делал это, как минимум ему не хотелось оставлять такое в мастерской, да и простое человеческое любопытство никто не отменял. На последние деньги Морев вызвал в ночи такси и повёз слабо сопротивляющееся нечто в квартиру, которую снимал в то время где-то на отшибе. В нём одновременно боролись жалость, брезгливость и страх, но он всё-таки перебинтовал кровоточащие раны и уложил существо в ванной, где запер его на засов и на всякий случай подпёр стулом дверь, чтобы оно не сожрало его ночью. Хотя несмотря на все эти меры предосторожности заснуть той ночью Морев так и не смог.
Ближе к рассвету инстинкт самосохранения почти вытеснил из него последние капли сочувствия, он собрался просто выпустить его на улицу, и пусть разбирается сам, а Морев стал бы дальше жить свою унылую жизнь посредственного рисоваки. Так бы все и вышло, если бы Мореву, когда он наконец устал ворочаться без сна и пошел на кухню сделать кофе, не попался на глаза холст, в котором он принес этого монстра. Сначала он разозлился на себя, что так глупо потратил большой кусок хорошего холста, он поднял и развернул его, чтобы посмотреть, пригоден ли он ещё к рисованию – может, удастся его отстирать, хотя у него даже стирального порошка в доме не водилось. И вот тут его жизнь перевернулась.
Он расправил холст и разложил его на полу. Всё это время он смотрел на него, не отрываясь, просто глаз отвести не мог, как будто провалился в какой-то кусок сознания, где раньше никогда не был. Кровь странного существа оставила на холсте разводы невероятного синего оттенка, а первые чуть розоватые лучи солнца, ложась на него, создавали эффект чего-то космического, нечеловеческого. В этих разводах Морев увидел свою первую по-настоящему хорошую картину, он схватил первое, что попалось под руку (Инга даже сейчас помнила, что это были детские пастельные мелки, характерные для первых его работ), и стал рисовать как в трансе, не помня себя и не замечая ничего вокруг.
Когда работа была закончена, Морев, как будто ему резко повернули рубильник и перекрыли доступ, рухнул рядом с холстом и проспал до следующего вечера. Он проснулся от голода и поначалу даже не помнил про картину, первым делом он бросился на кухню, вскипятил чайник, и, не дожидаясь его, начал запихивать в рот всё, что нашлось в холодильнике – пара кусочков начавшего черстветь хлеба, какие-то соленья, которыми его регулярно снабжала его старенькая мама, холодные макароны недельной давности, слипшиеся в кастрюльке… Потом он налил себе горячего чаю и вернулся в комнату. Как он не разлил кипяток себе на ноги – просто удивительно, потому что руки затряслись так, что потребовалось немало усилий, чтобы поставить этот чёртов чай на стол.