– У меня тоже есть личная причина интересоваться убийствами «Голубой розы». Этот же человек убил много лет назад мою сестру. Это произошло за пять дней до того, как нашли первую официально зарегистрированную жертву. И на том же самом месте.
Джон открыл было рот, но тут же закрыл его.
– Была маленькая девочка, – сказала Тереза. – Помнишь, Дэвид?
Он кивнул.
– Эйприл Андерхилл, – сказал я. – Ей было девять лет. И я хочу узнать, кто ее убил.
– Дэвид, эта девочка была его сестрой.
Дэвид пробормотал что-то по-немецки.
– В Элм-хилл есть место, куда я мог бы отвезти вас на чашечку кофе? – спросил я.
– В городском центре есть кофейня, – сказала Тереза. – Дэвид?
Он посмотрел на часы, потом опустил руку и стал внимательно, почти со страхом разглядывать мое лицо.
– Мы должны вернуться через час, чтобы встретиться с представителями страховой компании, – сказал он.
Жена коснулась его руки, и Дэвид едва заметно кивнул ей.
– Я только поставлю машину в гараж, – сказал он. – Тереза, загрузи в нее, пожалуйста, торшер.
Я двинулся было к лампе, но Дэвид остановил меня.
– Это сделает Тереза.
Он сел в машину, а Тереза улыбнулась мне и пошла загружать лампу. Дэвид медленно повел машину в гараж. Тереза засунула в кузов лампу и пошла за машиной. Они о чем-то пошептались, после того как Дэвид вылез из машины, затем направились ко мне. При этом Тереза не сводила глаз с моего лица.
Джон открыл перед ними заднюю дверцу «понтиака». Прежде чем забраться внутрь, Дэвид достал белый носовой платок и стер копоть с подбородка жены.
6
Словно сговорившись, Санчана ни разу ни упомянули ни убийств «Голубой розы», ни Боба Бандольера, пока мы ехали в машине. Тереза рассказывала, как полицейский явился, подобно сказочному герою, и спас их из огня и дыма.
– Мы обязаны этому человеку жизнью, и поэтому не делаем трагедию из того, что остались без дома. Правда, Дэвид?
Тереза явно задавала тон в этой семье.
– Конечно, – согласился с ней муж.
– Мы поживем в трейлере, пока не построим новый дом. Поставим его на лужайке и будем жить как цыгане.
– Обитателям Элм-хилл это очень понравится, – сказал Джон.
– А сейчас вы живете в гостинице? – поинтересовался я.
– Нет. У моей сестры. Она с мужем перебралась в Элм-хилл еще задолго до нас – поэтому и мы переехали сюда когда-то. Когда мы купили этот дом, он был единственным на всей улице. А кругом – поля.
Постепенно мы с Джоном узнали, что они приехали в Миллхейвен из Югославии, где сразу после женитьбы сдавали туристам комнаты, пока Дэвид учился в университете. Санчана перебрались в Америку перед самой войной. Дэвид выучился на бухгалтера и получил в конце концов работу в «Глакс корпорейшн».
– "Глакс корпорейшн"? – я вспомнил, как Тереза назвала Драгонетта парнишкой. – Тогда вы должны были знать Уолтера Драгонетта.
– Он пришел ко мне в отдел за год до того, как я ушел на пенсию, – сказал Дэвид. Мне не хотелось задавать ему вопросы, которые обычно задают в таких случаях человеку, лично знавшего ставшую известной личность. Джон, видимо, был того же мнения, потому что на несколько секунд в машине воцарилась тишина.
– Дэвид был потрясен, когда узнал обо всем, – нарушила молчание Тереза.
– Он нравился вам? – спросил я.
– Когда-то мне казалось, что Уолтер мне нравится, – он откашлялся. – У него были манеры воспитанного молодого человека. Но через три-четыре месяца у меня возникло такое ощущение, что Уолтер словно не существует. Тело его было здесь, он был безукоризненно вежлив, хорошо работал, хотя иногда задерживался, но в то же время словно отсутствовал.
Мы проехали мимо низенькой ратуши из красного кирпича. Вдали виднелся холм, давший название городку.
– Вам никогда не приходило в голову, что такие люди очень страдают? – спросила Тереза.
Вопрос ее показался эхом одной из моих собственных мыслей. Едва она заговорила, я знал, что согласен с ней.
– Нет, – сказал ее муж. – Он был неживой. А неживой человек не способен ничего чувствовать.
Я посмотрел на отражение Терезы в зеркале заднего вида. Она как раз повернулась к мужу, и ее изящный профиль был словно изображение на монете. Она нашла глазами в зеркале мои глаза. Я вдруг ощутил, что мы чувствуем одно и то же.
– О чем вы думаете, мистер Андерхилл?