– Вы ведь друг Джона Рэнсома, да? – спросил он. – Я видел вас рядом с ним на похоронах.
– Я тоже вас видел.
Байрон облизал губы. У него были красивые голубые глаза и изящно очерченный рот.
– Послушайте, вы ведь пришли сюда не для того, чтобы сделать мне неприятности? Я так и не понял толком, чем вы занимаетесь.
– Я хочу поговорить об Эйприл Рэнсом. Я писатель и как раз недавно прочитал ее рукопись «Проект моста». Она писала замечательную книгу.
– Думаю, вам лучше войти, – Байрон сделал шаг назад, пропуская меня внутрь.
Я оказался в студии с рваными холстами на полу, тюбиками краски и стаканчиками с множеством кистей на заляпанном краской столе, с низким раскладным диваном. В изголовье кровати были сложены огромные холсты без рам, прикрепленные к подрамникам большими скобами. Другие картины висели в ряд на противоположной стене. Дверь в дальнем конце комнаты вела в темную кухню. Окна в студии были занавешены холстом, а на кухне – чем-то вроде кухонного полотенца. С потолка свисала лампочка без абажура. Прямо под ней стоял прикрепленный к мольберту холст.
– Где вы нашли ее рукопись? – спросил Дориан. – У Джона?
– Рукопись была в доме ее отца. Эйприл работала там.
Дориан подошел к столу и начал вытирать тряпкой кисть.
– Вполне логично. Хотите кофе?
Дориан прошел в кухню и налил воды в старомодную кофеварку, а я стал ходить по комнате, разглядывая его картины.
Ничего похожего на обнаженную натуру в спальне Рэнсомов. Полотна представляли собой некую комбинацию Фрэнсиса Бэкона и книжных иллюстраций современных графиков. На всех картинах темные фигуры с редкими проблесками белого или ярко-красного выступали на передний план из темного фона. Меня поразила в этих картинах одна деталь – на каждой из них обязательно присутствовала голубая роза – в виде бутоньерки в лацкане пиджака вопящего мужчины, в воздухе над кровавым трупом и коленопреклоненным человеком, на блокноте, лежавшем на столе рядом с безжизненным телом, в зеркале переполненного бара, от которого поворачивал лицо к зрителю какой-то мужчина в дождевике. Картины казались словно ответом на рукопись Эйприл Рэнсом, своеобразной параллелью с ней.
– Сахар? – крикнул из кухни Дориан. – Молоко?
Я вдруг вспомнил, что не ел целый день, и попросил и того, и другого.
Вернувшись из кухни, Дориан поставил передо мной чашку со сладким белым кофе. Он повернулся к картинам, которые я рассматривал, и поднес ко рту чашку.
– Я провел так много времени за этой работой, – сказал он, сделав глоток, – что плохо помню, как все это выглядит. А что думаете вы?
– Очень хорошие картины. Но когда вы сменили стиль?
– В школе искусств в Йеле я интересовался абстракционизмом, хотя тогда он не интересовал больше никого, и, едва закончив школу, стал практиковать японский плоский стиль письма. Для меня это было естественным продолжением всего, что я делал, но всем остальным очень не понравилось. – Дориан улыбнулся – Я знал, что в Нью-Йорке у меня нет шансов, вот и перебрался в Миллхейвен, здесь хоть жизнь дешевле.
– Джон сказал, что вас порекомендовала Эйприл владелица галереи.
Байрон быстро отвел глаза, словно это было неловкой темой.
– Да. Кэрол Джадд. У нее небольшая галерея в нижнем городе. Кэрол знала мои работы, потому что я показывал ей слайды, когда только приехал в город. Она всегда симпатизировала мне, и мы обсуждали вопрос организации в ее галерее моей выставки. – Он улыбнулся мне, но улыбка его тут же померкла, как только я задал следующий вопрос.
– Там вы и встретились впервые с. Эйприл Рэнсом?
Дориан кивнул, рассеянно шаря глазами по картинам на стене.
– Хм-м. Она сразу поняла, какие цели я преследую. Мы вообще сразу поняли друг друга. Мы поговорили о том, что ей нужно, и решили, что вместо того чтобы покупать готовые картины, она закажет мне два больших полотна. Вот так и познакомились. Оторвавшись от картин, он поставил чашку на стол и повернул вращающийся стул у мольберта так, что теперь он стоял лицом к кровати. Посмотрев на собственные картины, он немного расслабился. Я присел в один из стоявших рядом шезлонгов, а Дориан – на кровать.
– Вы, должно быть, провели много времени в разговорах с Эйприл, – начал я.
– Это было прекрасно. Иногда, когда Джона не было в городе или он задерживался в колледже, Эйприл приглашала меня к себе домой, и я получал возможность посидеть перед ее замечательными картинами.