Мы с Джоном медленно и тихо двинулись по лужайке, стараясь не издавать ни звука.
Мы завернули за угол, и я не расслышал ответ франка. Двигаясь по мокрой коричневой траве, мы старались держаться поближе к дому. Мы свернули на задний двор, в конце которого виднелся деревянный забор с воротами, перегораживающий узкую улочку, и подошли к двери.
Джон нагнулся, чтобы взглянуть на замок, и прошептал:
– Нет проблем.
Он достал из кармана связку ключей, выбрал один из них и вставил в скважину. Ключ немного повернулся, затем остановился. Джон вынул его, снова покопался в связке и выбрал другой, по виду ничем не отличавшийся от первого. Но этот ключ тоже не подошел. Обернувшись ко мне, Джон улыбнулся и пожал плечами. Следующий ключ был словно от этого замка – он повернулся в скважине с легким щелчком, и дверь открылась. Мы вошли внутрь, и Джон закрыл за нами дверь.
Я знал, где мы находимся. Это была кухня дома, где я вырос, запыленная и обшарпанная, но знакомая до боли. Прямоугольный стол с изрезанной крышкой стоял в нескольких футах от двери. При тусклом свете я различил вырезанные слова «Бетти, Джэни, Билли». Рэнсом сделал несколько шагов по протертому желтому линолеуму.
– Чего ты ждешь? – спросил он.
– Привыкаю. Обои с изображением пастушков и пастушек отставали от стены. Кто-то, наверное Бетти, Джэни и Билли, изрисовал их, то здесь, то там виднелись жирные пятна, особенно над небольшой электроплитой. В одном углу обоев был изображен огромный петух с тщательно прорисованными гениталиями. Думки постарались оставить здесь как можно больше следов своего пребывания.
– Тебе пора было уже привыкнуть к роли взломщика, – сказал Джон, выходя из кухни в коридор. – Здесь три или четыре комнаты?
– Три, не считая кухни, – ответил я, следуя за ним. – Спальня ребенка должна была находиться здесь, – сказал я, открывая одну из дверей.
Спальня Фи была точно такой же, как моя, – узкая кровать с зеленым армейским одеялом и единственный деревянный стул. Маленький комод, почерневший от времени. В дальнем углу – узкое окошко, за которым по-прежнему клубился туман. Я вошел внутрь, и сердце мое дрогнуло. Джон встал на колени и заглянул под кровать.
На уровне пояса обои были разрисованы человечками, домиками, солнцами и звездами, связанными между собой полосками, изображавшими, очевидно, пути на какой-то карте. Голубая краска над этими рисунками успела потрескаться и частично облупиться.
– У этого Фи здесь куча мусора, – сказал Джон.
– Это осталось от жильцов, – возразил я. Подойдя к постели, я откинул одеяло. На кровати не было простыни – только старый матрац с полосатым наматрацником, застегнутым на пуговицы.
Джон с любопытством взглянул на меня и стал открывать ящики комода.
– Ничего, – сказал он через некоторое время. – Где же здесь можно спрятать коробки?
Я покачал головой и вышел из спальни.
Три окна гостиной были точно такими же, как в моем старом доме, и вся комната, как и спальня, возвращала меня в детство. В тяжелом воздухе словно висело ощущение тоски и гнева. Я знал эту комнату – я написал ее.
Я поместил перед окнами, на том месте, где стоял наш диван, два стола – и они действительно стояли там – более красочные, чем я представлял себе, но той же высоты и из такого же дерева. Телефон стоял на левом столе рядом с потертым огромным креслом – троном Боба Бандольера. Длинный диван, который я описал, стоял у противоположной стены. Правда, он был зеленым, а не желтым, но с теми же изогнутыми резными ручками.
И все-таки комната не походила на ту, которую я придумал. Я считал, что Боб Бандольер наверняка должен был развесить по стенам всякие назидательные картинки – типа нагорной проповеди или Исхода из Египта, но на стенах не было репродукций – только обои. Я представлял себе небольшую книжную полочку с Библией, вестернами в бумажных обложках и мистериями, но в комнате были только узкие стеклянные полки, на которых наверняка стояли раньше фарфоровые фигурки. Рядом с телефонным столиком стояло кресло с высокой спинкой, возле другого стола – кресло поменьше и без подлокотников, но с той же обивкой. Он и она.
– Это как музей сорок пятого года, – сказал Джон, поворачиваясь ко мне с удивленной улыбкой.
– Так оно и есть.
Я присел на кресло и огляделся. Через окно я различал стену домика Белнапов, через окно в которой Ханна видела повзрослевшего Фи Бандольера, сидевшего там, где сидел сейчас я. Джон искал за стульями под диваном. Фи приходил сюда ночью и пользовался только фонариком, поэтому он не мог разглядеть жирных пятен на обивке кресла и дивана.