– Взгляни в окно, – сказал он. – Только так, чтобы тебя не увидели.
– За тобой что, наблюдают?
– Ты посмотри, – он затушил сигарету и тут же взял другую.
Я отогнул край занавески.
В квартале от дома, облокотясь на красный пикап, стоял человек, похожий на одного из тех, что вчера швыряли в меня камнями. Он глядел в сторону дома Пола.
– И так все время?
– Не только он. Они сменяются. Их пятеро, может быть, шестеро.
– Ты знаешь их?
– Конечно. Я же здесь живу.
– А почему ты ничего не делаешь?
– А что ты предлагаешь? Позвонить нашему шерифу? Это же его дружки. Они знакомы с ним лучше, чем я.
– А что они делают, когда ты выходишь?
– Я редко выхожу, – он попытался изобразить улыбку. – Думаю, идут за мной. Им плевать, если я их увижу. Они хотят, чтобы я их видел.
– И ты не сообщил, что они разбили твою машину?
– Зачем? Говр и так все знает.
– Но почему,черт побери? – взорвался я. – Почему весь огонь в твою сторону?
Он усмехнулся и пожал плечами. Но я знал; я заподозрил это, еще когда Дуэйн посоветовал мне оставить Пола Канта в покое. Человек с таким печальным сексуальным опытом, как у Дуэйна, особенно остро чувствовал чужую сексуальную ненормальность. А в Ардене все еще царили взгляды девятнадцатого века.
– Я немного отличаюсь от них, Майлс.
– О Боже, – выдохнул я, – ну и что с того? Если ты гей, то это только предлог для них. Почему ты позволяешь себя терроризировать? Ты должен был давно уехать из этой дыры.
Он снова улыбнулся:
– Я никогда не был храбрецом, Майлс. Я могу жить только здесь. Я ухаживал за матерью, ты помнишь, и она, когда умерла, оставила мне этот дом, – дом пах пылью и запустением, а сам Пол вообще ничем не пах. Он словно был где-то в другом измерении. Он сказал:
– Я никогда на самом деле не был... тем, что ты сказал. Просто люди чувствовали это во мне. Я тоже чувствовал, но здесь очень ограниченные возможности, – снова эта вымученная, бледная улыбка.
– И ты решил бросить работу и запереться здесь, как в тюрьме?
– Ты не я, Майлс. Тебе этого не понять. Я оглядел комнату, обставленную старушечьими вещами. Тяжелые неудобные кресла в чехлах. Дешевые фарфоровые статуэтки: пастушки и собачки, мистер Пиквик и миссис Гамп. Никаких книг.
– Нет, – сказал я. – Не понять.
– Ты ведь не можешь мне доверять, Майлс. Мы столько лет не виделись, – он затушил сигарету и запустил руку в свои густые черные волосы.
– Могу. Пока суд не признал тебя виновным, – сказал я, начиная проникаться чувством безнадежности, витавшим вокруг него.
Он издал смешок.
– Что ты думаешь делать? Сидеть здесь, пока они не решат, что с тобой сотворить?
– Все, что я могу – это ждать, пока все кончится. Если они поймают убийцу, то меня, наверное, восстановят на работе. А что думаешь делать ты?
– Не знаю, – признался я. – Я думал, мы сможем как-то помочь друг другу. На твоем месте я бы ночью выбрался из дома и уехал в Чикаго или еще куда-нибудь, пока все не кончится.
– Моя машина сломана. Да и куда мне ехать? – он снова улыбнулся. – Знаешь, Майлс, я немного завидую ему. Убийце. Он не боится делать то, что он делает. Конечно, он зверь, чудовище, но он делает, что хочет. Разве не так? – обезьянье личико смотрело на меня, по-прежнему улыбаясь той же мертвой улыбкой. За запахами пыли и старушечьих вещей угадывался еще запах давно увядших цветов.
– Как Гитлер. Тебе надо бы поговорить с Заком.
– Ты его знаешь?
– Встречался.
– Держись от него подальше. Он может доставить тебе неприятности, Майлс.
– Он мой фанат, – сказал я. – Он хочет быть на меня похожим.
Пол пожал плечами; эта тема его не интересовала.
– Похоже, что я зря теряю время, – сказал я.
– Да.
– Если тебе все же понадобится помощь, Пол, приходи на ферму Апдалей. Я постараюсь тебе помочь.
– Ни один из нас не может помочь другому, – он равнодушно взглянул на меня, явно ожидая, когда я уйду. – Майлс, сколько лет было твоей кузине, когда она умерла?