На миг я вообразил, что Вендалл говорит о ее записях. Потом понял, что он пытался выразить удовольствие, которое он и все остальные получали от общения с Маргаритой, и они не в меньшей степени, чем мистер Клабб и мистер Кафф, но в большей, чем я, принимали это за ее истинный характер.
– Ох, Вендалл, – сказал я скорбным голосом, – это невозможно, никогда ничего нельзя исправить.
Он воздержался от похлопывания меня по плечу и отправил меня назад к строгостям образования.
9
Месяц – четыре недели – тридцать дней – семьсот двадцать часов – сорок три тысячи двести минут – два миллиона пятьсот девяносто две тысячи секунд – провел я под заботой мистера Клабба и мистера Каффа, и я верю, что в конце доказал, что я умеренно, сдержанно, среднеудовлетворительный объект, по причине чего я неумеренно и несдержанно горжусь собой.
– Вы – ничто в сравнении с леди, сэр, – сказал однажды мистер Клабб, увлеченно занимаясь мной, – но никто не может сказать, что вы ничто.
Я, сотни раз отрекшийся от заявления, что они не увидят моих слез, вытер с лица слезы благодарности. Мы прошли через пятнадцать стадий, известных новичку, потом через следующие пять и перешли, с частыми повторениями и возвратами назад, характерными для отстающего ученика, к восьмидесятой ступени художника, чрезвычайно удивленные грациозностью его нововведений. У нас были маленькие солдатики. У нас была зубная нить. Во время каждой из тех сорока трех тысяч двухсот минут, во время всех двух миллионов и почти шестисот тысяч секунд была темная, темная ночь. Мы шли через вечную темноту, и самая темная темнота самой темной ночи платила бесконечностью разнообразия текстур, от холода, скользкой сырости до вельветовой мягкости прыгающего пламени, потому что никто не мог сказать, что я ничто, и это была правда.
Потому что я не был ничем, я постиг Смысл Трагедии.
Каждый вторник и пятницу из этих четырех пасмурных недель мои консультанты и советчики любовно промывали и забинтовывали мне раны, одевали меня в самую теплую одежду (чтобы меня не продуло холодным ветром) и сопровождали в офис, где все считали, что я переживаю постигшее меня горе плюс к нему периодические бытовые травмы.
В первый из этих вторников раскрасневшаяся миссис Рэмпейдж оделила меня утренними газетами, стопкой факсов толщиной в дюйм, двумя дюймами юридических документов и подносом писем официального вида. Газеты описывали пожар и превозносили Маргариту; постепенно все более угрожающие факсы с заявлениями «Картвелла, Мунстера и Стаута», которые собирались уничтожить меня лично и профессионально вследствие моих постоянных отказов возвратить документы и все записи, имеющие отношение к их клиенту; письма, написанные от лица различных юридических фирм, представляющих моих таинственных джентльменов, сожалели об обстоятельствах, в связи с которыми у их клиентов возникло общее желание сменить своего финансиста. Эти юристы также требовали все важные записи, диски и т.д. и т.п. – срочно. Мистер Клабб и мистер Кафф бесчинствовали за ширмой. Я дрожащей рукой подписал документы и попросил миссис Рэмпейдж отослать их «Картвеллу, Мунстеру и Стауту».
– И заберите все эти материалы, – сказал я, вручая ей письма. – А я собираюсь позавтракать.
Ковыляя к столовой, я то и дело заглядывал в наполненные сигаретным дымом кабинеты и наблюдал своих сильно изменившихся работников. Некоторые из них делали вид, что как-то работают. Иные читали книжки в мягком переплете, что тоже можно интерпретировать как работу. Один из помощников Скиппера неумело пускал самолетики в сторону корзины для бумаг. Секретарша Джиллигана спала на кушетке в кабинете, а один клерк заснул прямо на полу. В столовой Чарли-Чарли Рэкет поспешил ко мне навстречу и помог сесть на мой обычный стул. Джиллиган и Скиппер хмуро посмотрели на меня со своих мест, между ними стояла бутылка шотландского виски. Чарли-Чарли усадил меня на стул и сказал:
– Ужасные новости о вашей жене, сэр.
– Гораздо более ужасные, чем ты можешь себе представить, – сказал я.
Джиллиган сделал глоток виски и показал средний палец, думаю, скорее мне, чем Чарли-Чарли.
– Дневной, – сказал я.
– Очень, сэр, – сказал Чарли-Чарли и наклонился ближе к краю шляпы и моему уху. – Насчет той маленькой просьбы, сэр. Подходящих людей не так легко найти, как раньше, сэр, но я стараюсь.
Мой смех озадачил его.
– Подушки сегодня не надо, Чарли-Чарли. Просто принеси мне тарелку томатного супа.