– Знаком с моей дочерью? – снова спросил он.
– Нет.
– Она – настоящее чудо. Мужчина вроде тебя способен это оценить. – Старик ударил ладонью по двери, и она открылась, словно с другой стороны дернули за веревочку.
Мы прошли по коридору, стены которого были завешаны взятыми в рамочки дипломами, аттестатами и свидетельствами. Между дипломами висели несколько семейных фотографий, на одной из которых молодой и жизнерадостный Алан Брукнер обнимал за плечи смеющуюся белокурую девушку всего на несколько дюймов ниже его самого. Оба выглядели так, словно им принадлежит весь мир – уверенность в себе защищала их, словно щит.
Брукнер прошел мимо фотографии, даже не взглянув на нее, как делал, должно быть, десятки раз в день. Здесь, в коридоре, еще сильнее ощущался исходивший от старика запах. Плечи старика покрывали седые курчавые волосы, напоминавшие свалявшуюся паутину.
– Найди себе хорошую женщину и молись, чтобы она пережила тебя, – вот секрет успеха.
Он навалился еще на одну дверь и втащил меня в запущенную, вонючую кухню. Запах гниющей пищи заглушал запах старика. Дверь, захлопнувшись, ударила Джона, и тот громко выругался.
– Черт побери!
– Ты задумывался когда-нибудь над смыслом этого проклятия, Джон? Какая захватывающая концепция, полная разночтений. На небесах мы теряем свою индивидуальность, бесконечно прославляя бога, а в аду мы продолжаем оставаться самими собой. Более того, мы считаем, что заслужили проклятие, христианство учит, что наши первые предки наградили нас этим. Августин утверждал, что даже природа была проклята и... – Старик оставил мою руку и резко обернулся. – Но где же эта бутылка? Точнее, эти бутылки.
На столике рядом с мойкой стояли только пустые бутылки, у задней двери также виднелся бумажный мешок с порожней посудой. Мешочки из-под доставленной на дом пиццы валялись повсюду, один был даже засунут в раковину. Вокруг них суетились хорошо знакомые мне коричневые насекомые.
– Попроси и получишь, – объявил Алан, доставая из-под раковины непочатую бутылку виски. Алан поставил ее на стол с таким грохотом, что тараканы спешно попрятались в коробки из-под пиццы, быстро сломал печать, отвинтил пробку и сказал, указывая на шкафчик, висевший над моей головой:
– Стаканы вон там.
Я покорно открыл дверцу и увидел на полке, где поместилось бы стаканов тридцать, штук пять или шесть. Достав три, я поставил их перед Брукнером. Сейчас он немного напоминал запущенного индийского отшельника.
– Что ж, сегодня я могу позволить себе выпить, – сказал Джон Рэнсом. – Давай по стаканчику, а потом я займусь тобой.
– Скажи мне, где Эйприл, – потребовал Брукнер, держа в руках бутылку и внимательно глядя на зятя своими обезьяньими глазами.
– Ее нет в городе, – сказал Джон.
– Биржевые маклеры не отправляются в длительные поездки, когда они так необходимы своим клиентам. Она дома? Она нездорова?
– Она в Сан-Франциско, – быстро сказал Джон. Протянув руку, он взял у тестя бутылку с таким видом, с каким полицейский отбирает пистолет у испуганного подростка.
– И что же, во имя пророка, понадобилось моей дочери в Сан-Франциско?
Рэнсом налил в стакан виски на два пальца и протянул его Алану.
– "Барнетт" собираются объединить с другой инвестиционной компанией, и поговаривают о том, что Эйприл получит повышение и у нее будет свой офис в Сан-Франциско.
– Что это еще за другая инвестиционная компания? – Брукнер одним глотком выпил виски и, даже не заглянув в стакан, снова протянул его Джону. На губах его блестели капельки влаги.
– "Беар, Стернз", – сказал Джон первое, что пришло ему в голову. Он налил изрядную порцию виски себе и медленно отхлебнул.
– Она не могла уехать. Моя дочь не могла оставить меня одного. – Он по-прежнему держал перед Джоном стакан, и тот налил туда еще виски. – Мы... мы собирались кое-куда вместе. – Он махнул головой в сторону бутылки и вопросительно посмотрел на меня.
Я покачал головой.
– Давай, Джон, налей ему, он тоже хочет, – настаивал старик.
Рэнсом налил виски в третий стакан и передал его мне.
– За тебя, парень, – сказал Брукнер, поднося стакан к губам.
Выпив половину порции, он поднял на меня глаза, словно желая убедиться, что я по-прежнему готов неплохо провести время.
Я поднес к губам стакан и глотнул виски. Он было теплым, почти горячим, словно что-то живое. Чуть отодвинувшись от старика, я поставил стакан на стол и только теперь заметил, что на нем лежит.