Спал я плохо, меня лихорадило – все из-за предстоящей встречи, ведь я был уверен, что мадемуазель Дрейфус действительно придет, а когда всю жизнь ждешь и ждешь любовь, оказываешься к ней совсем неподготовленным.
В голову лезли разные мысли. Я думал о том, что безупречность любой системы обеспечивается наличием фактора ошибки, и, значит, следует ждать его вмешательства. Что ж, как говаривал нам Вездесущий Голубчик, «прости им, ибо не ведают, что творят». Позволю себе и я заметить своим ученикам, в случае, если по опубликовании настоящего труда удостоюсь институтской кафедры, что предвестия грядущего предела мечтаний можно наблюдать под цветущими каштанами, на скамейках Люксембургского сада и в подворотнях, а именуются они «прологомены» (от греческого «пролог» и английского «men» – «люди»), то бишь «прелюдии». Перейдем, однако, к ошибке, касающейся нас вплотную.
Я был готов к приходу мадемуазель Дрейфус уже в два часа дня. Правда, она обещала к пяти, но при парижских уличных пробках!
Голубчика я расположил на самом виду, в кресле у окна. Выгодно освещенный, он весь сиял, словно аттракцион в луна-парке (от англ, to attract – приманивать), – это как приманка и задумано, чтобы понравиться мадемуазель Дрейфус.
Сам же нарядился в светлый костюм с зеленым галстуком. Одеваться следует внушительно, тогда не так опасно переходить улицу – вас считают персоной и потому обращают на вас внимание. Волосы у меня белесые и жидковатые, но, к счастью, это незаметно, потому что на мою внешность никто не смотрит. И ничего страшного, даже наоборот – тем явственней видны достоинства внутренние, лучшим выразителем которых является Голубчик в силу моей к нему привязанности. Прошу прощения за узловатость – это нервное.
В половине пятого раздался звонок. Меня охватил страх: вдруг опять ошиблись номером. Но я паял себя в руки и пошел открывать, стараясь держаться как можно раскованнее: когда девушка первый раз приходит в гости к удаву, она поневоле робеет, и надо поскорее поместить ее в свою тарелку.
На пороге стояла мадемуазель Дрейфус в рыжей мини и таких же сапогах выше колена, но это еще не все.
С ней были трое наших общих сослуживцев.
При виде их кровь отхлынула у меня от лица, так что мадемуазель Дрейфус обеспокоилась.
– Вот и мы, – сказала она, выпевая слова по туземному обычаю. – А что с вами, вы какой-то странный или забыли наш уговор?
Удушил бы наглецов! Вообще-то, вопреки укоренившемуся предрассудку, я совершенно безобиден, но этих троих сжал бы железной хваткой и удавил на месте. Вместо этого я осклабился, приветствуя гостей:
– Заходите.
И широко распахнул дверь – так подставляют грудь врагу.
Они вошли. Замначальника управления Лотар и двое молодых из сектора проверки, Бран-кадье и Ламбержак.
– Рад вас видеть, – сказал я им.
На самом деле я был бы рад провалиться сквозь землю. В моей двухкомнатушке прихожей практически нет, шаг – и сразу попадаешь в гостиную. Они без колебаний сделали этот шаг… Мадемуазель Дрейфус обернулась и посмотрела на меня с мягкой улыбкой. Зато другие…
На Голубчика они и не взглянули.
Они пожирали глазами стол.
Букетик ландышей.
Пару чайных чашек.
И пару салфеток сердечком, будь они неладны.
Всего по паре, все накрыто для пары сердец.
Их насмешливые взгляды сразили меня наповал, но, соблюдая приличия, я не дал себе воли и остался полуживым.
Какое коварство! Какая сокрушительная жестокость!
Я стоял словно голый, а все вокруг сотрясалось беззвучным смехом. Самоубийство не для меня, я человек маленький, у смерти найдутся клиенты покрупнее. На сенсацию я не тяну ни качеством, ни количеством.
Конечно, я не имел на все это права. На ландыши, скамейку под каштанами в Люксембургском саду, подворотни, чайный сервиз на две персоны и пару салфеточных сердечек.
Никакого права, ведь мне ничего не обещали. Просто что-то как будто проклюнулось в кабине лифта.
Надежда – это ошибка, свойственная человеческой натуре.
– Очень мило, – сказала мадемуазель Дрейфус, глядя на сердечки.
Те трое тоже не сводили с них глаз. Так и впились, вцепились мертвой хваткой.
– Такое может вкрасться даже в работу IBM, – промямлил я.
Ошибка, фактор ошибки может вмешаться даже в самые совершенные системы – вот что я хотел сказать, но не ради оправдания, я ведь только следовал природе.
– Стиль ретро, – произнес я далее с героическим усилием, чтобы выручить сердечные салфетки – я чувствовал себя настолько слабым, что мне было необходимо кому-нибудь помочь.
– По-моему, нас тут многовато, – заметил догадливый Ламбержак. – Мы, пожалуй, вас оставим.
Оба приятеля поддержали его. Издевательство чистой воды, хотя они не подавали виду. Но я-то понял.
Я приготовился защищать Голубчика. Как бы между прочим опустил руку в карман пиджака. Тревожные сирены взвыли на пороге сердца, я напружинился и занял круговую оборону. Мой подпольный шеф Жан Мулен когда-то тоже попал в ловушку и был схвачен гестапо в Калюире. Голубчик безмятежным клубком лежал в кресле, вполглаза поглядывал на всех с величавым презрением. Ни дать ни взять особь другого вида. Безупречная маскировка, и бумаги в полном порядке. Жан Мулен умер, но не выдал себя.
– Интересно, каково живется удаву? – спросил Бранкадье, подчиненный Ламбержака.
– Ничего, привык, – ответил я.
– Привычка – вторая натура, – глубокомысленно изрек Ламбержак.
Я сухо подтвердил:
– Именно. Кем быть – распоряжается случай, а там уж выкручивайся как знаешь.
– Приспособление к среде, – сказал Ламбержак.
– Приспособление – это и есть среда, – поправил я.
– А что они едят? – спросил Бранкадье.
Тут я заметил, что Лотар и мадемуазель Дрейфус пошли на кухню. Смотрят в холодильнике, что я ем!
Я застыл в немом негодовании.
Удавы не нападают на человека. Это все клевета, и Голубчик мирно дремал в своем животном состоянии.
Все же я не выдержал и ринулся на кухню.
Юнцы в гостиной у меня за спиной так и прыснули. Мадемуазель Дрейфус искала в шкафу чашки. Я встал рядом, сложив руки на груди и улыбаясь с видом презрительного превосходства.
– Я спущусь и буду ждать вас в машине, – сказал Лотар. – А то она ненадежно припар кована. Пока. Ваш удав очень мил. Я с удовольствием на него посмотрел. До понедельника, месье…
Я ясно расслышал непроизнесенное «месье Голубчик».
– … месье Кузен. И спасибо. Удав в домашних условиях – это так интересно.
Мадемуазель Дрейфус закрыла шкафчик. Естественно, больше чашек у меня не было – дома я считаю не больше чем до двух. И я не понимал, почему она на меня так смотрит.
– Мне, право, очень неприятно, – сказала она. – Поверьте. Так получилось. Они тоже захотели посмотреть на удава…
Мадемуазель Дрейфус опустила густо поросшие ресницами глаза. Она едва не плакала. Описан случай, когда потерпевший кораблекрушение матрос трое суток погибал в открытом море и все-таки был спасен. Главное – не захлебнуться. И я жадно глотал воздух. А мадемуазель Дрейфус все стояла, опустив глаза, на грани моих слез. И тогда…
Тогда я горько усмехнулся и распахнул холодильник.
– Пожалуйста. Смотрите, если хотите.
Яйца, молоко, масло, ветчина. Все как у людей и с равным правом. Масло, яйца, ветчина – среднестатистический рацион. Правда, живых мышей я не ем, не привык, еще не настолько приспособился. Если я и ошибка, недоразумение, которое подлые негодяи хотят устранить, то чисто человеческого свойства.