Сначала мы сочли их рабами, но это оказалось не так. Не рабы, не пленники, не слуги — добровольцы. Которые по собственному желанию исполняли голубиные капризы.
А вот мне, похоже, предстояла именно участь жалкой рабыни, вынужденной под угрозой мучительных пыток и кровавой гибели осуществлять непонятные поручения.
Подавляя сопротивления, они крепко связали меня и куда-то потащили за собой, стараясь причинить как можно больше боли. Я не теряла надежду и пыталась бороться. Я вырывалась и царапалась, звала и кричала, но окружающим было не до меня. Они в панике метались по улицам, не смея смотреть на небо, моля о пощаде и помощи. Окружённые, обречённые, измученные.
А Аня, наверное, просто не уследила за этими гадами или тоже подверглась нападению кого-то из адской армии. Или предала — этому я тоже бы уже не удивилась.
Завязав мне глаза, «добровольцы» долго тащили меня по, наверное, глухим местам города, пропитанным гнилостными запахами. Мерзко. Отвратительно. Долго.
Под конец мне стало казаться, что, может, они и вовсе собирались уйти за пределы города, укрывшись в каких-нибудь жутких трущобах, затерянных в беспробудной тиши и мраке.
Я неустанно морщилась, мысленно считая секунды, чтобы хоть немного успокоиться и сократить мерзкую дорогу. На середине пути что-то начало меня неприятно скручивать. Холодная липкая рука, словно игравшая со мной изнутри, принося омерзительные ощущения. Рука гнева и ярости, рука отвращения и ненависти.
Я ждала, когда всё закончится, но оно продолжалось, долго, томительно, нудно. Упорно и беспрестанно.
Тем не менее я, кажется, уже не боялась — паника как-то резко отступила, навеяв на меня сомнительное спокойствие. Моё дыхание постепенно восстанавливалось, сердце билось не так часто, дрожь утихала. Только невидимая рука резвилась где-то внутри меня, играя со всеми соками.
Время обратилось резиной, длинной, тягучей, упругой. Время остановилось и замерло, тихонько издеваясь надо мной и моим положением. Кажется, оно хотело моей боли и ужаса, жаждало страха и паники и упорно не понимало, почему их не было. Ничего не было. Кроме ярости и отвращения, которого оно уже испробовало достаточно.
Но резина перестала тянуться и потеряла упругость. Кто-то резко рванул мою голову, стягивая с глаз ненавистную тряпку. Пыль тут же попала мне в нос, и я громко чихнула, похоже, вызвав отвращение у самого ухоженного из странной компании. Он посторонился, и я смогла разглядеть местечко, в котором оказалась.
Заброшенный дом, немного превосходивший строение, где мы расстались с Максом, по размерам и ухоженности. Деревянное одноэтажное строение с перекошенной металлической крышей и, как ни удивительно, довольно приличной с виду дверью, оснащённой ручкой. Со всех стороне его окружали травы, густые, высокие, колышущиеся. Грязные и высохшие.
Вся тропинка, ведшая ко входу, была истоптана многочисленными грубыми подошвами: похоже, там состоялись целые собрания. Деревья, возвышавшиеся над крышей, густо поросли мхом. Глаза. Завидев эти деревья, я почему-то сразу представила чьи-то глаза, внимательные, наблюдательные.
Я пристально вгляделась в переплетения коры, но тут же крепко поморщилась, потому что в нос ударил запах затхлости, смешанный с гнилью. Мерзкий и тошнотворный, он проникал в дыхательные пути и словно пытался вселиться в каждый их уголок.
Четыре рослых мужчины, стоявших неподалеку, вновь схватили меня и направились в сторону входа. Я уже не сопротивлялась, а просто покорно двинулась за своими новыми хозяевами, как бы мерзко это ни звучало.
Мужчины рывком отворили старую скрипучую дверь, пролезли внутрь помещения, втолкнули меня и двинулись по коридору, окутанному въевшимися в стены запахами затхлости и химии. Кажется, они там что-то варили. Лекарства? Яды? Наркотики? В темноте, скрадывавшей каждый уголок пространства, было трудно что-то понять; оставалось только предполагать. Глядеть на плавающие по стене пятна света и предполагать, упорно, старательно, терпеливо.
Единственное, что я сразу поняла, — в этом доме было много пыли. Ужасно много. Почему-то я сразу подумала, что первым делом я её вытру, что я вычищу дом. Глупо и наивно. Я была бы просто счастлива, если бы все мое «рабство» заключалось в мытье полов и подметании пыли, если бы им просто нужна была прислуга по хозяйству. Скорее всего, они хотели самого настоящего раба, угнетённого, несчастного. Прислуживающего голубям.
Я не желала прислуживать ни людям, ни, тем более, голубям. Не хотела выполнять абстрактные поручения, выходящие за рамки бредовости. Наше общество независимое, мы обладаем правами и свободами, мы способны осуществлять желаемое, а рабство и всё, что с ним связано, уже давно осталось в прошлом, обратившись воспоминаниями на страницах книг и сухими историческими фактами.
Но не было ни выхода, ни спасения. Меня снова потянули, и я ступила на пол, оказавшийся вязким, словно кусок мёда, — прямо как в моём сне, который я увидела, случайно задремав от скуки в тёплой и уютной машине. Но это был не тот зловещий коридор. Здесь не высились грядой каменные стены, не отражалось гулкое эхо, звучавшее из бесплотного пространства, не встряхивал стены рокот, давивший на нервы и напрягавший слух. Только комната, вылепленная из загнившего дерева. На мое счастье, без птичек и пламени, без кличей и клёкота. Я надеялась, что голуби сюда и вовсе не заходили, так им, обитающим на воле, как минимум не полагалось проникать в помещения.
Впрочем, у великих стражей Ада вряд ли были какие-то ограничения: они — могущественные создания, сметающие с лица земли человечество, блещущие мощью и «величием». Сильнейшие демоны. Безбашенные твари, не ведающие ни правил, ни законов.
И всё же я искренне надеялась, что до этого дома птицы не доберутся.
Между тем один из людей поджёг фитиль свечки, прикрепленной входной двери, и по тесной комнате расползлись чуть желтоватые лучи света. Комната стала яркой и чёткой, наполнилась границами и очертаниями.
Как ни странно, ничего примечательного я не увидела: два старых облезлых шкафа, испещрённых трещинами, небольшая кровать, обложенная кусками грязи, рваные прожженные портьеры, перевёрнутый стол и стулья, унылым кругом стоявшие посреди помещения. Оглядев эту печальную картину, я тихонько вздохнула. Тяжко и отвратительно. Мерзко и неприятно.
Тщетно пытаясь сопротивляться, я двинулась дальше за всё теми же мужчинами, направлявшимися в соседнюю комнату из однообразной мрачной анфилады.
Там на таких же стульях расселось целое собрание, состоявшее из весьма странных личностей, часть из которых, как я сразу заметила, зачем-то натянула на себя маски голубей. Ужасно глупые и нелепые маски! Если бы я беззаботно прогуливалась, наслаждаясь приятными мыслями и радующей глаз обстановкой, вряд ли сдержала бы усмешку, взглянув на столь неординарный маскарад. Но теперь мне было не до смеха. Стараясь сохранять равнодушно-угрюмое выражение лица и не смотреть на голубе-людей, я замерла на месте, ожидая указаний.
На этот раз меня привязали к шкафу, неподалёку от которого сидела странная компания. Мужчины туго затянули верёвки, обменялись ругательствами и, заняв пустовавшие места, начали о чём-то тихонько переговариваться, кажется, стараясь сделать так, чтобы я не уловила ни одного слова.
Но мне уже было всё равно. Чтобы скоротать время, я бессмысленно смотрела на паутину, протянувшуюся от шкафа до стула, за которым сидел какой-то худощавый «человеко-голубь». Нити тонкой сеточкой врезались в мебель, придавая ей ещё более неприятный вид. Неприятный и тоскливый. Тоска одолевала меня, тоска мучила и угнетала. Холодное чувство, сжимавшее изнутри, всё не унималось, особенно напоминая о себе тогда, когда мой взгляд невольно встречался с голубе-человеком.
— Мы привели новенькую, которая скоро пополнит их ряды, — донеслось до меня, тесно примкнувшей к шершавой стенке шкафа.
— А девчонка-то миленькая, — от этих слов меня, тут же представившую весьма непристойные вещи, откровенно покоробило. Миленькая девчонка? Новенькая?