Я не та, за кого меня принимают, кем хотят сделать. Я не пополню их круг. Я не стану покорно выполнять каждое их бредовое указание, выходящее за всякие рамки.
Вновь захотелось сделать отчаянный рывок, разорвать верёвки, высвободиться и, подбежав к этому уроду, ударить по его нахальному лицу. Насладиться хрустом костей. Увидеть боль и страдание, мольбы и панику. Но, к сожалению, если кому-то и удалось бы такое сделать, то точно не мне, крепко привязанной к шкафу, обездвиженной и лишенной всякого оружия. Как же я жалела о том, что не сберегла пистолет, который почему-то казался мне совершенно пустой и ненужной вещицей. Однако менять что-либо уже было поздно.
Самый толстый, с сальными пальцами и грязью под ногтями, принялся что-то выводить в воздухе своими пухлыми руками, знакомя своих коллег с каким-то планом. Человек с длинным крючковатым носом и копной спутанных чёрных волос залился противным смехом. По моей коже толпами пробежали мурашки.
Снова попыталась вырваться, как-то распутав злосчастные верёвки, но опять же тщетно, потому что путы не поддавались, только крепче смыкаясь на моей хрупкой руке и пережимая вены. Я ненавидела всё и всех, я хотела крушить и убивать. Меня бесила собственная немощность и бессилие. Но ещё хуже мне становилось от той мысли, что все эти испытания — лишь начало, а дальше меня, скорее всего, поджидало нечто ещё более омерзительное, нежели сидение с завязанными руками на пыльном полу в окружении компании ненормальных типов, поклонявшихся голубям.
Переговоры закончились, смех стих, и отвратные руки вновь вцепились в мою кожу, причиняя боль. Меня тут же затащили в соседнее помещение, сплошь пропитанное запахом падали. Ощутив его, я поморщилась и принялась с азартом и ненавистью осматриваться.
Единственной мебелью здесь оказались большие фарфоровые чаши, грязные, грубые, заскорузлые. Они нелепо возвышались посреди комнаты, создавая удручающее впечатление и, кажется, разнося по стенам омерзительный запах.
Скривившись, пытаясь справиться с тошнотой, я, подталкиваемая всё тем же мерзким типом, подобралась к сосуду и взглянула внутрь. Взглянула и тут же отвернулась, силясь подавить рвотный позыв. Ваза оказалась доверху наполнена окровавленными скользкими частями, оставшимися от голубиных вместилищ. Кишки, мозги, крылья — всё это плавало там, словно в супе, приготовленном кровожадным любителем сырого разлагающегося мяса. В мутном свете, исходившем от маленьких свечей, что висели над злосчастными вазами, эта картина обретала особенно мерзкий оттенок.
— Чисти! — грубо приказал кто-то, толкнув меня лицом в эту плавающую гадость. К счастью, я, оказавшаяся в опасной близости с разлагающейся дрянью, успела вовремя вывернуться, не окунувшись в голубиные остатки.
— Что? — недоумевающее спросила я, не понимая, что мне следовало чистить. Хотя если бы у меня была воля, я бы вычистила здесь всё, навела идеальный порядок. И в первую очередь вывела бы не грязь, а людей, устраивавших нелепые сборища.
— Чисти вазу, вымывай всю требуху из остатков голубиных оболочек и раскладывай ее по комнате. Ясно?
— Почти, — пролепетала я, упорно стараясь не кривиться. Несмотря ни на что, всех этих сомнительных типов, имевших на меня смутные планы, я определенно побаивалась, в результате чего не осмеливалась ослушиваться их указаний.
— Что непонятно?
— Как я должна всё это делать?
— Руками. Своими драгоценными белыми руками. Забудь о своём прошлом. Теперь твои господа — это мы и стражи ада. — Мужчина криво ухмыльнулся, важно подняв свой массивный подбородок.
— Но, по-моему, руками здесь я не так уж и много сделаю…
— Захочешь — сделаешь. Хватит разговоров. Приступай.
Он несколькими ловкими движениями проверил мои карманы, чтобы убедиться, не осталось ли в них никаких ценных вещей. Но его приятели все вытащили и забрали, все украли и вычистили. Поняв это, он глупо хмыкнул и, резко развернувшись, направился в основную комнату.
А я стала копошиться в «солянке», булькавшей в фарфоровой вазе. Голые руки тут же увязли в скользкой холодной жидкости, расползшейся по ладоням; отвращение возросло, но, стараясь не думать о том, что находилось в сосуде, я занялась работой.
Мне показалось, будто эта гадость забулькала где-то в моём горле. Во рту появился мерзкий привкус, словно я действительно глотнула частичку жуткого месива. Разумеется, это были всего лишь внушения, навеянные жутким отвращением, но впечатления вряд ли особо притуплялись.
Вот мои руки были уже по локоть в этой крови, смешанной с прочими внутренними голубиными жидкостями; трупный запах всё глубже проникал в мои лёгкие, опутывал их невидимой пеленой. Приступы тянущей тошноты скручивали меня и замедляли работу. Но я, желающая поскорее управиться с отвратительным делом, старалась не отвлекаться на внутренние ощущения.
Что-то склизкое и холодное, в тусклом свете приобретшее тёмно-бордовый оттенок, — наверное, голубиные кишки — обвилось вокруг моей ладони и упорно не желало отцепляться, как бы я ни пыталась стряхнуть его обратно в вязкую муть. Жутко хотелось закричать, позвать на помощь, но это было бессмысленно. Абсолютно бессмысленно. Единственное, что я могла делать, —это с усердием вынимать из котла требуху и тереть её руками, очищая от грязи и излишков.
Я почему-то вспомнила, как дома чистила рыбу, также вынимая из неё потроха, но по сравнению с голубиными сюрпризами тот процесс был приятным и беззаботным занятием, дарующим душевную гармонию.
И зачем этим людям вообще нужны остатки беспомощных тел, проживших свой век? Для опытов? Для варев? Для ритуалов? Может, они ставили эксперименты, может, пытались воскресить прежнюю оболочку, чтобы она снова служила сотворившему её демону? Или хотели что-то слепить из кусочков птичьих трупов, успевших порядком разложиться?
Гадость обвивала мои руки, скручивалась, забивалась под одежду и ногти. Множество мыслей роилось в голове, но, занятая работой, я не уделяла им внимания. Как будто мне было плевать, на все плевать. Кроме очередного поручения, ожидавшегося в ближайшем будущем, подорванной гордости и отвращения, плескавшегося во мне липкими, холодными волнами. Мерзость.
Глава 22. Собачка
Став покорной рабыней голубей и их человеческих сторонников, безропотно выполняющей любые приказы, я словно погрузилась в какую-то другую реальность, отдалённую от всего, что происходило в тот момент в обезумевшем мире, что закручивало его в безудержную кровавую пляску. Меня превратили в кого-то вроде питомца. Вроде покорной собачки, не смеющей ослушиваться своих жестких хозяев, которые за неповиновение могли лишить аппетитного куска. Мне это совсем не нравилось. Я судорожно думала, как можно незаметно улизнуть из гадкого местечка, своим видом не вызывавшего ничего, кроме тошноты, но, что бы ни предполагала, всё бесполезно. Хозяева тщательно наблюдали за пленниками, следили чуть ли не за каждым их движением, вследствие чего любые мои планы оканчивались грандиозными провалами.
Самих узников в этих гнилостных стенах было не так много, как я себе представляла. Но все они выглядели настолько замученными, что, казалось, ещё чуть-чуть — и настигнет их смертный час, скрутив немощные тела в беспорядочных судорогах. Я не общалась с ними, лишь изредка со скучающим видом наблюдая, как усердно старались эти несчастные, и прокручивая навязчивую мысль, что, наверное, скоро меня ждёт похожая судьба.
Поручения, которые мне давали, обычно не отличались сложностью, но были настолько отвратительными, что хотелось скорее умереть, тихонько вскрыв вены где-нибудь в уголке, чем даже браться за их выполнение. Но инстинкт самосохранения был сильнее. Он не давал мне окончательно приуныть. Он подталкивал меня к работе, какой бы мерзкой и нежелательной она ни была. Голубиные ли внутренности или уголки, облюбованные мышами, или другое подобное дело, от которого я невольно морщилась, — всё равно приходилось делать, так как умирать совсем не хотелось.