Иринке нравилось, когда ее хвалят. Наверное, поэтому ей нравится шить.
Когда два года назад Герка жил здесь, она еще не шила платья. Она ходила в школьной форме с протертыми локтями. Однажды на склад поступила новая одежда, и девочкам-шестиклассницам раздали новое белье и по штапельному платью. Сколько было радости! А вернулись с ужина и обнаружили, что в комнате был шмон. Ясное дело — приходили старшие девчонки за обновками. У Иринки тогда ничего не взяли. Она даже для своих тринадцати оставалась еще слишком худой и маленькой. Соседка Марина — крупная, рослая — безутешно рыдала. У нее забрали платье. Жаловаться было бесполезно — старшие могли за такое устроить потом темную. Жаловаться на своих в детском доме недопустимо. Получил новые вещи — карауль их как можешь. Тогда Иринка собрала у девочек кое-какие обноски, распорола по швам и смастерила Марине новое платье. Это оказалось не так уж и сложно. Платье получилось даже интереснее, чем фабричное. Особо выгоревшие места закрыли карманами. Марина утешилась. А Иринка стала шить. Потом она выросла.
Теперь уж она не была самой маленькой и тощей среди ровесниц, догнала их. Как тетя Поля говорит — выправилась. А Герка, тот, наверное, стал еще симпатичнее. Они не виделись так давно, что она уж и не представляет, какой он. Наверное, стал еще выше ростом и еще симпатичнее. Снова вспомнила она их давний разговор на кухне, и мысли эти вновь привели ее к давно задуманному, но так и не осуществленному намерению.
Наскоро закончив письмо, она положила его в конверт, провела языком по клейкому краю и запечатала. Она оглядела пустой класс с высокими зелеными партами, поседевшую от мела доску и улыбнулась. Все! Она почти выросла! Без сожаления она покинет школу, детский дом и не страшась вступит в настоящую жизнь.
Проходя по гулкому школьному коридору, она искоса взглянула в огромное зеркало на стене. А она очень даже ничего. Теперь будет жить в общежитии, как и другие девушки. И если, конечно, она сама не скажет, никто не узнает, что она из детского дома. На ней ведь не написано. Внешне она ничем не отличается от других.
Бросив письмо в почтовый ящик, Иринка пересекла вытоптанный детдомовский двор. Сердце ее гулко стучало. Она сделает это сегодня. У нее все получится, она это чувствует.
День шел как обычно. После обеда она сходила на музыку, потом посидела в классной, готовясь к экзаменам. А когда все ушли вместе с воспитателями в кино, она, сославшись на головную боль, осталась.
Поднявшись на третий этаж, подошла к кабинету директора. Прислушалась. Из кабинета доносились голоса. Она отошла к окну. В своем письме она не зря написала Герке, что у них новый директор. Это обстоятельство было очень важным для нее. Никогда прежде, при Ангелине Павловне, она не решилась бы обратиться с подобной просьбой. Но новый директор сразу понравился ей. С первого взгляда. Было в его лице что-то доброе. Конечно, у него было полно дел, и он частенько засиживался допоздна в своем кабинете. Но у него не было привычки смотреть поверх головы ученика и сухо отчитывать, выстукивая ритм фраз карандашом.
Наконец дверь открылась, и оттуда вышла завхоз и, гремя ключами, заплюхала по коридору.
Иринка поспешила к дверям кабинета и лбом стукнулась о жесткую грудь директора.
— Это что за явление? — спросил он. — Почему не в кино? Ирина Новикова, кажется?
Иринка поспешно закивала.
— Да, Ирина Новикова. Вы меня извините, Пал Николаич, — выпалила она заготовленную фразу. — Но у меня к вам дело… Очень важное.
— Ну входи, коли важное.
Директор вернулся к столу, спрятал в карман приготовленную папиросу.
— Садись, Новикова.
Но Иринка садиться не стала. Она облизнула вмиг пересохшие губы и вспомнила:
— Пал Николаич! Я хотела бы посмотреть свои документы.
Директор несколько секунд внимательно взирал на нее. Словно то, что она сказала, могло быть еще и написано на ней.
— Документы? — переспросил он. — А что именно тебя интересует?
— Все!
Иринка догадывалась, что директор может по-разному отнестись к ее просьбе. Он может не понять ее. А слова, приготовленные для этого случая, от волнения куда-то испарились. Вместо этого на лицо выползли беспомощность, отчаяние и упрямство.
— Боюсь, мы не найдем в твоих документах того, что ты ищешь, Новикова, — вздохнул директор.
— Вы не понимаете! — воскликнула Иринка, едва сдерживая слезы. — Я хочу знать о себе хоть что-то! Хоть что-то — это лучше, чем совсем ничего! Вы… я…
Она задохнулась бы от обилия теснящихся в горле слов, которые мешали друг другу… Но директор кивнул и двинулся к выходу.
— Пошли.
Она, все еще не веря в удачу, двинулась за ним. Пришли в канцелярию. Директор включил свет, и Иринкиным глазам предстали полки с одинаковыми серыми папками. Документы.
На полках сбоку значились года.
— С какого ты у нас года?
— С пятьдесят седьмого, — с замиранием сердца ответила Иринка.
Директор забрался на лестницу-стремянку и вытащил одну из папок.
Он слез, подошел к столу и включил настольную лампу. Иринка жадно следила за его движениями. Вот он развязал тряпочные шнурки на папке, вот взял листок, лежащий сверху.
— Ну что там? — робко спросила она, не смея заглянуть в документ.
— Тут ничего нет, — вздохнул директор. — Ничего нового.
Он не знал, как, какими словами объяснить девочке то, что от нее отказались. В документе значилось, что Ирина Новикова — отказник. Ей даже имя дали в Доме ребенка. На плотной коричневой бумаге значился ее вес, рост при рождении. К этой бумаге прилагалась расписка, начертанная красивым женским почерком. Там четко и ясно было изложено, что от ребенка отказываются и претензий к усыновителям иметь не будут. Вот и все. Иринка подержала в руках бумагу, разглядывая чужой почерк. Она не могла вникнуть в смысл жестких слов, она изучала глазами буквы. Округлые буквы с завитушками. Ведь их выводил близкий ей человек! Родной по крови…
Тогда она как последний аргумент достала из кармана заветные платочки.
— А как же тогда это?
Директор недоумевающе пожал плечами.
— Что это?
— Это было в моих вещах! — чуть не плача наступала Иринка. — Мне няня из Дома ребенка сказала, что я была в кружевных пеленках. И все мои вещи были вышиты! Неужели ребенку, который не нужен, будут вышивать?!
Директор с состраданием смотрел на воспитанницу. Помолчав, согласился:
— Да, Ирина, это аргумент.
Он уже жалел о том, что согласился на ее уговоры и пришел сюда. Иногда детям лучше не знать правды. Жить со своей сказкой в душе. Знать же, что самый близкий человек от тебя отказался… Всякий ли это выдержит?
Ирина теребила эти платочки, словно хотела еще что-то спросить, но не могла придумать — что. Словно он, директор детского дома, мог что-то знать, но недоговаривать.
— Я не знаю, Ирина, кто была твоя мать и что заставило ее так поступить… — начал он, глядя сверху вниз на гладко причесанную каштановую голову ученицы. — Но одно я могу сказать точно: платочки эти вышивались с любовью.
Иринка с робкой надеждой подняла на него глаза.
— Но это тебя не должно обнадеживать, Новикова. Скорее всего ее уже нет в живых. Иначе она разыскала бы тебя.
Подавленная, она стояла посреди канцелярии.
— Ты уже решила, куда пойдешь учиться?
— На повара, — еле слышно прошептала она.
— Вот и хорошо. Вот и славно.
Директор закрыл канцелярию, достал папиросу и поспешно спустился вниз, чтобы на крыльце, на воздухе, выкурить ее.
А Иринка вернулась в спальню, достала из тумбочки коробочку со своими детскими сокровищами, сложила на дно платочки с голубками. Хрупкая надежда сегодня рухнула. Нужно было как-то жить дальше.
Общежитие кулинарного техникума все-таки существенно отличалось от детского дома. На втором, «женском» этаже был длинный коридор, по двум сторонам которого располагались комнаты.