Вот шаги его, нарочито бодрые, направляются к ней. Сейчас он станет нянчиться с ней, бедный…
Он несет ей ужин, хотя наверняка знает, что она не станет есть. Сам он поел на камбузе и готовил специально для нее. Как будто ей необходимо есть, как раньше. Зачем теперь есть, зачем подниматься с постели, зачем жить? Зачем?!
— Лерочка, солнце мое, смотри, что я принес, — зовет Кирилл и гладит жену по голове. — Повернись, родная…
Как он не понимает, что мучает ее? Зачем он мучает ее и играет как в плохом театре? Она все о себе поняла. Она несет страшный крест, так зачем заставлять Кирилла нести его вместе с ней?
— Давай помогу, — говорит муж и поворачивает ее лицом к себе. Целует ее заплаканное лицо. От этого ей становится только хуже. — Смотри, я сварил картошку в мундирах, очистил, посыпал луком. Рыба просолилась хорошо. Я порезал и полил маслом. Пальчики оближешь.
Врач велел ей ложками есть красную икру, потому что у нее анемия — следствие большой кровопотери. Икру и красную рыбу, которой здесь, на Дальнем Востоке, больше, чем хлеба.
Первое время, когда они сюда только приехали, им с мужем обилие этих продуктов было в диковинку. А теперь…
Она смотрит на картошку, посыпанную выращенным на окне зеленым луком, вспоминает Москву. Их подоконник на кухне, Лизу с ее стряпней…
— Спасибо, родной. Я не могу есть, — признается она и обреченно ждет, что он скажет. Она знает, что сейчас он станет искать слова, пытаться кормить ее с ложечки. Будет злиться и отчаянно бояться за нее. И от злости и отчаяния уходить курить на лестницу. И там, на площадке, глухо отвечать на расспросы соседки. Советоваться и беспомощно вопрошать: «Что мне делать? Что делать?..»
Калерия повернулась и посмотрела прямо в лицо своему мужу. Красивое мужественное лицо, с несколько резковатыми чертами, как и полагается лицу военного человека. Кирилл подтянут, занимается спортом, общителен. Наверное, на него обращают внимание женщины.
Вдруг Калерия садится и подбирает ноги под себя.
— Кирилл, сядь. Мне нужно поговорить с тобой.
Он садится рядом и пытается обнять ее. Она отстраняется. Поворачивается так, чтобы хорошо видеть его лицо. Она внимательно смотрит. Словно стремится запомнить его таким, какой он сейчас. Потом опускает взгляд на покрывало.
— Я хочу, чтобы мы расстались.
— ?!
— Нам нужно расстаться, Кирилл. Вероятность иметь детей для меня приближается к нулю.
— Но я же говорил тебе, что…
— Подожди. Ты меня не перебивай, а то мне так трудно говорить.
Кирилл тоже отворачивается и смотрит в ковер на полу. Теперь ей ничто не мешает.
— Ну так вот. Я не могу иметь детей, а ты можешь. И я не хочу, чтобы ты был несчастлив вместе со мной. Тебе нужно найти молодую женщину, здоровую и начать с ней все заново. И, в общем, я отпускаю тебя. Хочу, чтобы ты был счастлив.
— Это нечестно, — после некоторой паузы сказал Дробышев.
— Что — нечестно? — не поняла она.
— Ты говоришь, что отпускаешь, а сама лежишь вот такая… Как будто умирать собралась. Я так не согласен.
— Но я не могу, Кирюша… Если у меня сил нет, что же мне делать?
— Я не знаю, — пожал плечами Кирилл. — Но что-то делать надо. Оставить сильную, самостоятельную женщину — это одно. Но бросить умирающую? Нет уж, спасибо. Ты за кого меня принимаешь?
Калерия следила за мимикой своего мужа. Она не могла понять: шутит он или говорит совсем серьезно?
— Я знаю, что ты порядочный и благородный. Именно поэтому я хочу сама освободить тебя от обязательств. А я уж как-нибудь выкарабкаюсь…
— Вот когда выкарабкаешься, тогда и поговорим! — отрезал капитан Дробышев и поднялся. — Только ты быстрей выкарабкивайся, пока я в автономку не ушел. А то уйдем к берегам Африки, найду там себе туземку. Ты опомнишься, да поздно будет.
Теперь он шутил, она понимала и даже была благодарна за шутки, за терпение. Но пока не могла выполнить его единственную просьбу — выкарабкаться из собственной депрессии.
После телефонного разговора с дочерью Татьяна Ивановна места себе не находила. Сначала она все стояла и смотрела беспомощно на телефон, словно он мог зазвонить и исправить то, что она только что услышала. Потом, убедившись, что от аппарата ждать больше нечего, Татьяна Ивановна побрела в спальню, но находиться там не смогла, вышла и села на диван в гостиной.
Лиза стояла на табуретке, протирала листья фикуса и с тревогой наблюдала за хозяйкой.
— Ну, что там, у Лерочки? — наконец не выдержала она и слезла с табуретки. — Когда в отпуск-то ждать? Что, иль не приедут?
Она нарочно задавала много вопросов, чтобы хозяйка ответила хотя бы на один. А то, бывает, задашь ей вопрос, а она молчит, будто и не слышала. Вообще Лиза последнее время стала тревожиться за хозяйку. Задумываться та стала. Тосковать вроде как. Сядет, обложится фотоальбомами старыми и перебирает снимки. А потом молчит весь вечер. Раньше все по портнихам бегала, прически наводила, магазины любила, а теперь…
— А? — вынырнула Татьяна Ивановна из своих дум. Вопросы домработницы дошли до нее с опозданием. — Лера потеряла ребенка.
— Бог ты мой! — вырвалось у Лизы, и она невольно опустилась на табуретку. — Да что ж это за напасть? Да как же она не убереглась, касатка наша? Да что же это?
У Лизы сразу слезы потекли. А Татьяна Ивановна сидела как каменная — плакать не могла. Известие придавило ее.
— Не надо было отпускать девочку в такую далищу! — причитала Лиза, крутя в руках тряпку. — Мыслимое ли дело, неделю ехать — не доехать! Нет бы под крылышком у мамы да у папы…
Лиза бы долго еще причитала, если бы не наткнулась на взгляд хозяйки. Это был такой взгляд, наткнувшись на который нельзя не замолчать.
— Вы бы, Татьяна Ивановна, в церковь сходили, — помолчав, посоветовала Лиза. — Свечку поставили, помолились за Лерочку-то.
— В церковь? — переспросила Татьяна Ивановна, и Лизе показалось, что в лице хозяйки появилось легкое оживление. — В церковь можно. Только как же я пойду, Лиза? Петр Дмитриевич партийный, нельзя…
— Петр Дмитриевич партийный, а вы-то нет. Вы, Татьяна Ивановна, в нашей деревенской церкви небось крещенная?
— Да…
— Ну так и сходите. А Петру Дмитриевичу мы не скажем. Ему и без нас забот хватает. Он за армией должен смотреть. Армия-то у нас вона какая! Большая…
Церковь Татьяна Ивановна выбрала подальше от Москвы, от возможных встреч со знакомыми — на электричке поехала в Загорск. Стояла ранняя прозрачная осень, и храм издалека, с зеленого холма, показался ей сказочно красивым. Бело-голубой, в окружении подернутых желтым деревьев и прозрачного синего неба, он притягивал взор, затрагивая в душе незнакомые, спящие до поры струны.
Татьяна Ивановна достала из сумки косынку, повязала голову. Пошла с народом. Люди начинали креститься и кланяться от самых ворот. А она поймала себя на мысли, что не умеет и даже не знает — слева направо класть крест или же справа налево.
Слишком поспешно пересекла она монастырский двор и поднялась на крыльцо. Глядя, как это делает старушка, перекрестилась. В маленьком коридорчике при входе в церковь стоял монах в черной длинной рясе. Он что-то сказал, когда она вошла, но Татьяна Ивановна не поняла. Взглянула — у него было очень доброе выражение глаз. Он тепло улыбался ей как старой знакомой. Слегка отлегло от сердца. Она вежливо поздоровалась с монахом и вошла в церковь.
Шла служба. Откуда-то сверху лились голоса хора. Татьяна Ивановна не знала, куда встать, что сделать. Купила свечи, потому, что так делали другие, и подошла поближе к иконам. Она видела, что другие ставят свечи возле икон. А она не знала, куда поставить.
Деловитого вида бабушка хозяйничала возле икон — расставляла свечи. Убирала догоравшие, ставила новые. Она неодобрительно глянула на Татьяну Ивановну, когда та попыталась прочесть название иконы.