Несколько ободренная своими мыслями, она сошла на берег. На нее никто не обратил внимания, и она спросила у ребят, здесь ли Герман. Ей показали в глубь острова, туда, где высилась большая брезентовая палатка защитного цвета. Она нерешительно направилась туда.
Возле палатки кучей лежали спиннинги, ракетки для бадминтона, мячи и спасательные жилеты. Она заглянула в палатку и никого там не увидела. Тогда она заглянула за угол и отпрянула назад, изо всех сил стараясь унять сильно заколотившееся сердце. Там был Герман, и там была девушка.
Ирина отошла к деревьям и встала за сосной. Теперь ей хорошо была видна вся картина. Девушка стояла на пеньке и смеялась. Она закрывала руками глаза — это явно входило в условия той игры, которая между ними происходила. Герман возился внизу, у ее ног, что-то выкладывал на песке шишками. Иринка не видела — что именно. Она не могла пошевелиться. Ее сковало и прижало к сосне странное чувство, которого она до сих пор никогда не испытывала.
— Ну, скоро ты? — смеялась девушка на своем пеньке. На ней было открытое кримпленовое платьице, явно не сшитое портнихой, а привезенное из-за границы. На тонкой руке блестели золотые часики, а пальцы украшали несколько золотых колец.
Герка был в своей матросской форме, бескозырка ему явно мешала, он то и дело поправлял ее.
— Сейчас, потерпи немножко!
Наконец он закончил свою работу, встал, отряхнулся.
Девушка еще не открыла глаза, а Ирина уже все увидела: на песке шишками было выложено сердечко, а ниже — слова. Не составило труда их прочесть.
«МИЛА! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»
Девушка спрыгнула с пенька, стала читать. Ирина увидела, что у девушки мелкие черты лица — узкие губы, острый лисий носик. Мила обняла Германа за шею. Он подхватил ее на руки и закружил!
Иринка отступила на шаг, наступила на какую-то ветку, та хрустнула…
— Гера! Там кто-то есть! — взвизгнула девушка. Герман опустил ее на землю.
Остренький носик безбровой адмиральской дочки указывал в сторону пришелицы. Лицо Германа покрывалось пятнами. Иринке было неприятно, что он краснеет, было неприятно, что дочь адмирала оказалась не красавицей, будто красота той могла чем-то оправдать Германа. Неприятно, что все так просто оказалось, и надежды не осталось совсем.
— Это твоя невеста? — спросила Ирина.
Герман, закусив губу, исподлобья смотрел на нее.
— Гера, кто это? — громко прошептала дочь адмирала, взирая на Ирину с некоторой брезгливостью.
— Да вы не волнуйтесь, девушка, — поспешила успокоить ее Ирина. — Я сестра. Я всего лишь сестра. Какой с меня спрос?
Ирина развернулась и пошла в сторону катера, убыстряя шаг. Она торопилась. Ей казалось, что, если она как можно скорее не окажется на катере, произойдет что-то ужасное. Катер уйдет без нее или Герман догонит ее и потребует объяснений. А ей так не хотелось говорить с ним! Ей гадко, противно, стыдно! Ей стыдно за него. А это еще больнее, чем когда стыдно за себя.
И она бежала, задыхаясь от бега, и не обращала внимания на молодых людей, которые ее о чем-то спрашивали. Она едва успела — лодка с мичманом Крохтой уже отплывала от берега, когда она появилась.
— Что же ты не хочешь остаться? — удивился он.
— Я замерзла, — пробурчала Ирина. На катере она спустилась в каюту, забилась в угол и за всю дорогу не произнесла ни слова.
Вечером того же дня она стояла на вокзале в Мурманске с чемоданом и швейной машиной в руках. В кармане жакета лежало тридцать рублей. Это были все ее деньги. Возвращаться в город, где училась, было нельзя. Это ей казалось худшим после того, что с ней произошло. Там поджидали воспоминания, вопросы знакомых. К тому же там ее никто не ждал. Там она теперь была такой же чужой, как и везде.
Она стояла посреди вокзала со своими баулами. Ее толкали, на нее ругались. Она всем мешала. Наконец она решила встать в очередь в билетную кассу, так и не решив, куда ехать. Впереди стояли две женщины. Невольно Ирина услышала их разговор. Хотя мысли ее витали совсем далеко, разговор она слышала и поначалу не вникла в него, пока в нем не возникла фраза «там ему дали общежитие».
Девушка усилием воли заставила себя вынырнуть из своих мрачных мыслей и прислушаться.
— Хорошее общежитие дали. И в очередь на квартиру поставили.
— А работает ваш сын теперь где?
— Так на заводе. В Москве их называют лимитчиками. Отработают они положенный лимит, им квартиру дадут. Нравится ему. Парень-то он у меня работящий, в отца.
— Москвич, значит, теперь, — причмокнула вторая женщина.
И первая закивала:
— Москвич. Вот, еду в гости. Проведать.
Ирина быстро прокручивала информацию. Хватит ли денег доехать до Москвы?
Когда ее очередь подошла, она уже без раздумий сказала в кассу:
— Мне один билет до Москвы.
И протянула в окошко сиреневую двадцатипятирублевку и синюю бумажку в пять рублей.
— Лишнее даете, — сказали из кассы и вернули пятирублевку вместе с билетом.
Когда девушка нашла свое купе, там уже сидела солидная женщина. Из тех, что вызывают в Ирине некоторый трепет, оставшийся со времен детдомовской директрисы Ангелины Павловны.
— Вы одна, девушка? — спросила дама, и Иринке сразу захотелось стать меньше ростом. Эта привычка ужасно злила ее саму, но избавиться от нее не так-то просто.
— Одна, — ответила Ирина. — У меня нижняя полка, но я могу вам уступить, если…
— У меня, слава Богу, тоже. Да не стойте вы в проходе пнем! Убирайте свои чемоданы. К нам могут еще кого-нибудь подсадить. Только бы не мужчин, они ужасно храпят. И не мамашу с ребенком. От детей у меня мигрень…
Едва солидная дама, тряся блестящим подбородком, проговорила эти слова, проход загородил вновь прибывший пассажир. Им оказался военно-морской лейтенант (Ирина уже немного разбиралась в званиях). Он был не один. У него на руках покоились два туго запеленатых младенца.
У солидной женщины отвисла челюсть.
— Я положу тут? — полуспросил лейтенант и опустил на Иринино сиденье обоих младенцев. А сам исчез в коридоре.
— Только этого не хватало! — задохнулась дама и пуще прежнего затрясла подбородком. — Сколько же нас тут набьется в крошечное купе? Кошмар! Я буду жаловаться начальнику поезда! Плотишь за билеты, а тебе такие сюрпризы!
Дама затряслась всем телом, растопырила пальцы с золотыми перстнями и стала протискиваться мимо младенцев к выходу.
Теперь ее голос раздавался в конце коридора, у купе проводников.
— Плотишь такие деньги… — разорялась пассажирка. Ей вторил успокаивающий голосок проводницы.
Иринка наклонилась к малышам. Один младенец зашевелился, его личико сморщилось, он закряхтел. Личико второго, бывшее до этого совершенно безмятежным, стало тоже морщиться. Носик-пуговка покрылся крошечными складочками, раздалось кряхтенье и из второго свертка.
— Тихо, тихо, — заговорила Ирина и улыбнулась младенцам. — А сейчас паровозик загудит: ту-ту! А вагончики побегут: чух-чух-чух… чух-чух-чух…
Младенцы раздумали кряхтеть, прислушиваясь к незнакомому голосу. Она, улыбаясь, качала над ними головой и даже запела одну из тех песенок, которые постоянно распевал по радио юный солист центрального детского хора Сережа Парамонов…
— Не ревут?
В купе вполз чемодан, а вслед за ним протиснулся лейтенант с авоськой, из которой торчали бутылки с молоком.
— Нет, молчат! — улыбнулась Ирина. — Какие они славные! А где их мама?
— А где наша соседка по купе?
— Кажется, она испугалась этих славных малюток и…
— Ретировалась с поля боя! — закончил лейтенант и протянул ей руку: — Сергей.
— Ирина, — сказала она и пожала протянутую ладонь.
— В самом деле? — забыв выпустить ее пальцы, переспросил Сергей. Он вглядывался в нее, словно мог увидеть там что-то ему одному известное. — Вас зовут Ирина?