— Чувствую, что тебе нужно побриться.
— Ну вот, тогда веди меня бриться. — И, повернув ее лицо к своему лицу, проговорил в самые глаза: — Я так соскучился…
Дробышевы шли домой, держась за руки, как школьники.
Дома, не включая свет, они пробрались в спальню.
Встреча после разлуки всегда приносила им новую волну влечения друг к другу, радость телесного и духовного общения. Но сегодня, после этой небольшой размолвки, они испытывали настоящую страсть, и оба были немного ошарашены собственными ощущениями.
Короче говоря, они сегодня почувствовали себя немного молодоженами.
В перерывах между нежностями они шептались, делясь друг с другом первым кругом новостей, поскольку для неглавных событий еще оставалось утро и вечер и много-много дней впереди.
Единственной запретной темой в семействе Дробышевых оставалась тема детей — после того случая, когда Калерия последний раз потеряла ребенка и перенесла жесточайшую депрессию. Она не нарушала установленного правила. Хотя ее так и подмывало рассказать о том, как она подружилась с Ириной Топольковой и ее славными малышами. Так хотелось рассказать, какие они потешные, эти близнецы, и как узнают ее. Захар молотит ножками, а Иван пускает пузыри.
Но сдержалась, не стала. Знала, что Кирилл хоть и не скажет ничего, но может не поддержать разговор. Не понять ее. Как-то он сказал ей: «У нас не будет детей, и давай поставим на этом точку».
Точку так точку. В конце концов она умолчит о близнецах, но расскажет мужу о жене Тополькова. Какая это замечательная, славная девочка, настоящая жена офицера. Такая активная — и на аккордеоне, и шьет… И вдруг в мыслях своих запнулась. Сколько лет Ирине? Восемнадцать? Столько же могло быть ее дочери. И Кирилл знает об этом. Так что лишние это разговоры. Лишние. Это все — тема детей. Запретная тема.
Чем дольше Ирина жила в гарнизоне, на самом, как ей казалось, краю земли, тем больше ей нравилась эта жизнь. Существование в военном городке имеет свой негласный устав, свои неписаные правила, из которых, впрочем, всегда имеются исключения.
Вскоре она поняла, что жены высшего офицерского состава держатся несколько особняком, свысока посматривают на жен лейтенантов. Те, в свою очередь, высокомерно относятся к женам мичманов, а чтобы дружить семьями, об этом и речи нет. Здесь существуют касты, войти в которые можно только принадлежа по статусу к их кругу. Ирина же умудрилась совсем нечаянно стать нужной, нет, просто необходимой для всех сразу.
После того памятного банкета, на котором она появилась в своем шикарном зеленом платье, все модницы гарнизона узнали, что Тополькова шьет, и на нее посыпались заказы. Дамы быстро смекнули, что свободного времени у молодой мамочки в обрез, и на примерки стали приходить парами. Одна примеряет, другая нянчится с ребятами. В просторной кладовке пришлось устроить стол с машинкой, которая то и дело стрекотала, прошивая легкий крепдешин, немнущийся кримплен или все тот же креп-жоржет. Ассортимент ткани в военторге был довольно богат, а вот купить готовую вещь составляло большую проблему. Обычно весть о том, что в военторг завезли дефицит, облетала городок со скоростью пули, магазин заполняли женщины всех каст. Они записывались, давились, ругались, бывало, срывали друг с друга парики в неистребимом стремлении урвать заграничную кофточку или плащ. Хватали то, что удавалось, невзирая на такую мелочь, как рост или размер.
Но даже тех счастливиц, кому удавалось сцапать желанный дефицит, нередко ждал в итоге сюрприз: желанная вещь в момент становилась в городке едва ли не униформой, ибо магазин в гарнизоне один, а городок маленький. Поэтому платья и костюмы стало модно заказывать у портнихи.
Ее клиентами, кроме женщин всех слоев и прослоек, вскоре стали жена начальника военторга, заведующая детсадом, девочки из парикмахерской, а также жена и дочки адмирала.
Теперь, куда бы ни пришла Ирина, она всюду становилась желанной гостьей. В продуктовом отделе ее всегда обслуживали вне очереди. Причем сама очередь вела себя абсолютно смирно, что в общем-то нехарактерно для 70-х годов. Из испуганной детдомовской девочки Ирина постепенно превращалась в полную сдержанного достоинства офицерскую жену. У нее появились красивые дорогие вещи, за которыми она в отличие от прочих не охотилась в местном военторге. Сапоги, плащи и даже шубки приносили ей на дом, и она все примеряла, весело крутясь перед зеркалом. Жена начальника военторга с серьезным прищуром оценивала обновку и грубовато заключала:
— Выхожу в осадок!
Что означало весьма положительную оценку.
Близнецы росли, их было не удержать в дефицитном германском манеже. Они норовили залезть туда, где их ждали меньше всего, найти и разобрать по винтикам все, что разбиралось, высыпать все, что высыпалось. А то, что не разбиралось и не высыпалось, тут же проверялось на зуб. Заведующая детсадом предложила определить близнецов в ясли.
Предложение Ирину обрадовало, ведь появится немного больше свободного времени для того, чтобы шить, а значит, зарабатывать. Появилось у Ирины одно меркантильное желание, о котором она никому не рассказывала. Однажды, заглянув случайно в ювелирный отдел военторга, она залюбовалась украшениями, среди которых выделила для себя серьги с цветками из белого золота, где по крошечным лепесткам, как роса, блестели и переливались крошечные песчинки бриллиантов.
Именно такие серьги она видела у Калерии Петровны, и ей они понравились, и тоже захотелось когда-нибудь, не сейчас, конечно…
Впрочем, что касается Калерии Петровны, тут Ирине нравилось все. Нравилось, как одевается эта женщина, как обращается с людьми. Одновременно просто и… непросто. Она ведет себя с людьми так, что ей никто не может грубо ответить или накричать, например. Даже отказать в ее просьбе никто не может. И на занятия самодеятельности все ходят, отложив домашние дела, потому что Калерия Петровна просит.
А какой она врач! А просто человек!.. Ах! Ах!
Именно так передразнивал жену лейтенант Топольков, когда та взахлеб начинала рассказывать о старшей подруге.
— Ах! Ах! — закатывал он глаза, а когда получал за это по макушке, принимался хохотать и кружить жену по комнате. А та, прижимая к груди очередное недошитое платье, возмущалась:
— Сережа! У меня же иголки!
— Сколько восторгов! — не унимался Топольков, осторожно опуская жену на табуретку. — Ты напоминаешь мне гимназистку.
— Ты просто мало общаешься с Калерией Петровной! — спорила жена. — А она такая… Она как будто не чужая, а… ну, в общем, я не знаю, что бы я без нее делала.
— Зато я много общаюсь с ее мужем, — уже серьезнее продолжал Сергей. — Мировой мужик. Справедливый.
— Я вот тебе не говорила, но когда ты был в плавании последний раз, у мальчиков поднялась температура…
Сергей испуганно уставился на нее.
— И я не знала, что делать, а Калерия Петровна пришла и все как надо сделала. И ходила каждый день, лечила.
— Что это было?
— Обыкновенная краснуха, но я же не знаю, могла быть и корь.
Лицо Сергея знакомо исказилось, и Ирина постаралась перевести разговор на другое, почувствовав всем нутром его тревогу. Ведь когда он далеко от них, то беспомощен в этом отношении. И где-то на донышке души всегда остается некоторое чувство вины перед семьей за такие длительные отлучки.
Впрочем, Сергей уже понял, что не ошибся. Ирина вопреки его опасениям не стала чужой в этом особом, сложном мире военного городка.
Напротив, она настолько органично влилась в новую жизнь, что результат, как говорится, превзошел все ожидания.
Кроме того, что жена зарабатывает неплохие деньги, практически не выходя из дома, она еще успевает участвовать в художественной самодеятельности!
В том, что Ирине хорошо здесь, конечно же, большая заслуга жены командира, Дробышевой.
Сергей, хоть и подшучивал над восторгами жены, все же осознавал ее правоту.