— Можно и без черпака,— сказал Генка.— Если достать качалку...
— Зачем нужна качалка?
— Так ведь здорово: качаешь, а пиво эдак, струйкой, шипя и низвергаясь...
— Ой-ой-ой,— застонал кто-то в машине,— наступит ли этот час?
Никто не задумывался, где и каким способом можно в Ярске раздобыть бочку пива. Но геологи между тем через трепливую Нинку узнали об их идее и решили справлять новоселье тоже с бочкой пива.
— О аллах! — воскликнул Мухин весело.— Украсть и так испортить хорошую идею!
— Представляешь, Генка, новоселье, голодные гости, закуска, водка — и где-то бочка пива. Посредственность никогда не понимала высокого искусства!
Дальше Генке рассказали, как они заседали всю неделю, выкуривали в вечер десять пачек сигарет, спорили, а на окнах оставались желтые полосы от дыма. В четверг достали бочку. Слух о бочке, словно по радио, распространился по Ярску молниеносно.
Кира Львовна по телефону спрашивала:
— Говорят, вы достали ящик пива?
— Бочку,— отвечали ей снисходительно.
— Зачем же бочку?
— Так. Для грохота.
— Вы ее что, катили? Да? — спрашивала она, удивляясь.
— Вот именно. По широкой мостовой..
Кто-то планировал:
— Значит, так. С утра мы возьмем балычка, одну или даже две порции. В обед добавим селедочки. А?
— Можно и ряпушки,— говорили ему.
— Грибков бы соленых...
— И вдруг, Генка, от тебя телеграмма. Прямо под пиво, представляешь?
Генка слушал ребят, улыбался, но думал он сейчас о Голубке. Он всем был нужен, но не ей. А как бы хотелось сейчас быть нужным только ей одной! Его бы сейчас никто не понял, он сам себя вряд ли понимал.
Маша была далеко, она жила с ребенком у матери. Там, в Малаховке, им было хорошо. Она не захотела сейчас уезжать с ним в Ярск, «поближе к осени...». Она по-детски радовалась его медали, от Маши веяло такой непосредственностью и счастьем. «А как бы отнеслась Голубка к моей награде?» — вдруг подумал он. Она всегда радовалась его успехам. Он стал вспоминать и скорее не памятью, интуицией, что ли, понял, как они всегда были близки с ней каким-то общим настроением и необычной чуткостью друг к другу. Они будто бы шли всегда параллельно, предназначенные понимать друг друга, как никто.
В общежитии к телефону подошла техничка.
— Кого? — спросила она.— Голубеву? Евгению Васильевну? Ее нет, а кто спрашивает?
— Товарищ,— сказал Генка.
— Сейчас посмотрю,— ответила Матрена и пошла проверила, нет ли кого в коридоре, кто бы мог слышать ее слова. По дороге заглянула в кухню и сказала титану, как живому: «Чего, ну чего ты кипятишься... Ишь какой, брось!»
Матрена вернулась, села в кресло, беря трубку двумя руками.
— Алло,— сказала она,— вы слушаете? Товарищ?
— Да, да,— отвечал Генка.
— Так вот, товарищ.— Матрена ядовито подчеркивала это слово.— Вы сами-то считаете приличным звонить замужним женщинам и разбивать семью?
Так же держа трубку двумя руками и наклоняясь вперед, Матрена слушала, что ей ответят.
Трубка ошарашенно молчала.
— Что? — спросила она.
— Я только просил позвать к телефону, при чем тут семья? — сказал, наконец, Мухин раздраженно.
— А с того... как муж уезжает в командировку, так она вам нужна сразу всем, да? — говорила Матрена, полагая, что против такого довода возражать совершенно нечего.
— Вот что,— сказал Гена, уже сердясь.— Позовите Евгению Васильевну, она срочно нужна по служебному делу. И меньше разговаривайте.
— И не позову,— отвечала Матрена, сердито скребнув валенком по полу.— У нее порядочный муж, они хорошо живут, и не о чем вам с ней, как вас там, «товарищ», разговаривать.
Хоть Матрена сердилась, но она уважала технику и не осмеливалась ругаться по телефону.
— Ну ладно,— сказал Генка и положил трубку. Он вдруг совсем расстроился из-за этого глупого разговора, и у него уже не было прежнего желания немедленно разыскать Женю.
Матрена положила трубку, медленно, боком спустилась на первый этаж проверить, дома ли Голубева.