Итак, мы гнем прутья, нас гнет в бараний рог начальник участка. Энергичен, еще хитрее Чуркина. Помню, мне говорят: «Начальство требует».
Иду. Недоумеваю. Он спрашивает: «Почему нет сатирического листка?»
На другой день делали «Швабру», рисовали, сочиняли стихи. Помню такие перлы: «Из бочки — вонь! Воды попробуй и заколдобишься от ней. Понятно: здесь себя микробы в тарелке чувствуют своей».
Июль закрыли по 79 рублей. Не верю глазам своим, ощупываю хрустящие ассигнации. Половину шлю домой. Вторую снова рассматриваю на свет, мну и даже нюхаю.
Деньги как деньги, но для меня они особенные. Немного задираю нос: я работяга, интеллигент-пролетарий и тайно от всех пиит.
Самоуверенный, поглядываю на начальство. Оборудуем спортплощадку, в клубе-палатке откуда-то появляются долгопоющий Карузо и огненно-страстная Лолита. «Лолита, Лолита, Лолита моя, зачем ты, Лолита, не любишь меня?»
Лолита далеко, и я ей не подхожу, а здесь, вижу, любить меня некому. Вокруг сосны, березы, ели, могучие «листвяки» и остальная мелкая древесность. Утром и вечером грызут комары, мешая умываться.
Мимо палаток дымят самосвалы, умываться приходится в беличьем темпе, иначе будешь ходить в черных пятнах.
Ходим поголовно в белых полотняных шляпах. Не сомбреро, конечно, но «сомбреристо».
Танцуем, крутим приемник, слушаем лекции о международных делах и отбрыкиваемся от унылого, однообразного и пресного, как капуста, политрука Цицикина. Он не «цикает» на нас (мальчики большие и грамотные), но изводит поручениями и проповедями.
Бежим от него в тайгу, он за нами не следует, боится мошки. Возвращаемся — ничуть не легче. Докладчик из центра вводит нас в тонкости международных дел. Сидим до конца только из уважения к герою-докладчику, проделавшему длинный путь по тайге.
Самодействуем под гитару в лунные ночи. Без луны тоже светло. Почти ленинградские белые ночи.
Дружу с Юрочкой Николаевичем, бригадиром. Он заботится обо всех, как добрый родственник, ссужает деньги, хоть сам частенько кладет зубы на полку (тогда его выручают сердобольные девчонки-штукатуры).
Юрочка Николаевич из Энгельса, электромонтажник, спортсмен, застенчив — на удивление!
Копается во внутренностях приемника, делает большой рупор, и мы кричим в него, оглушая тайгу. Крику, как в столице, это тоже разнообразит нашу жизнь.
К Юрочке Николаевичу бегут в любое время суток. Посоветоваться, занять трешку, исправить фонарь у транспортера. Он пыхтит, но делает. Все делает. Медали нужно давать таким людям «за доброту и чуткость».
Знаешь, есть люди, след от которых остается в душе, как светлая линия частицы на фотобумаге.
Сами они даже не подозревают, какие они хорошие. Таков он, да ты дальше все про него знаешь. Он и в Ярске не изменился.
Это мы с Юрочкой Николаевичем сочиняли. Политрук Цицикин объявление снял и грозился отнести «гроб» в партком, говоря, что так писать про мир аполитично!
Но этот беспросветный политрук жизни нам почти не портит: мы его не замечаем.
Живется легко, весело.
Собираем тридцатидвухметровые опоры-мачты. Сперва готовим «кителаж» (такелаж в произношении Цицикина), делаем «ноги», к ним приделываем туловища, оголовки и, наконец, траверзы. Поднимаем мачту за тросы двумя тракторами, добровольцы лезут на опору, отвязывают и сбрасывают трос вниз. Наверху покачивает, видны дали и близи, зубчатая щетка тайги на далеких склонах.
Кругом всевозможная ягода: малина, смородина, черника, костяника и все остальные «ики».
Возвращаемся с работы измазанные, как сто чертей, но бодрые, как мартовские поросята.
Иногда приходят в гости рабочие химлесхоза, «вздымщики», сборщики живицы. Ее собирают на соснах, прорезая канавки, как на каучуковых деревьях. Вздымщики говорят, что в округе объявился Михаил Ваныч.
Ужин готовим на костре. Нежные, чистые, неяркие тона закатов.
По субботам тракторист рассказывает нам восточные сказки. В воскресенье отправляемся за продуктами на подстанцию, едем на железных санях, запряженных трактором, а сами блаженствуем. Вот так русские цари в древние времена выезжали на санях летом в торжественные дни.