Василий Иванович в пижаме встретил Виктора у порога, обнял, помогая раздеваться, подвел к столу, за которым сидела Таня Уткина. Виктор ее сразу узнал, поздоровался.
Появилось вино и стаканы, в то время как Голубев объяснял, что пить ему, конечно, запретили, какие-то вредные пары образуются под черепной коробкой. И он не пьет, изредка разве рюмочку, да что за рюмочка, посмотришь и скажешь, что никаких паров с нее не наберется. Вот в сорок седьмом году...
Таня Уткина и Анна Ивановна смеялись. Таня сказала, продолжая, должно быть, ранее начатый разговор:
— Василий Иванович, а если не залезать в глубь, так сказать, веков, что мы можем сейчас предложить комиссии?
Голубев отодвинул от себя тарелку, вилку, теперь вдруг мешающие ему, сказал:
— Вы там, в Ярске, как за границей живете. Растянули экспедицию на сто пятьдесят километров, а теперь подавай результаты. А вы сами подите да возьмите,— говорил он, уже раздражаясь, проводя рукой по лицу.— Нюра, ты Семенова не позвала?
— Я просила его зайти,— сказала Таня.
Виктор сидел и слушал.
За окном начинает дымить ветер, видно, как он сламывает с крыши пласты снега.
Пришел Семенов, сел на край табуретки, стал слушать. Был он не брит, тощ, даже неприятен лицом.
— Придвигайтесь,— сказала Таня Семенову.— Чего вы как дальний родственник? Ну, вы знаете, Семенов, сроки те же, а неприятностей вам прибавилось.
— Нам бы еще пару месяцев,— ответил Семенов простуженным голосом.
— Если бы они лежали у меня в кармане, я вынула бы и положила на стол,— перебила Таня.
Виктор почему-то подумал, что ей трудно будет выйти замуж. Наверное, сотрудники боялись ее некроткого нрава.
Анна Ивановна не вмешивалась в рабочие разговоры. Но сейчас она вдруг сказала:
— И говорят и говорят, открыли говорильню. Зачем больного-то мучить? И гости у нас.
— Да, понимаю,— сказала Таня, весело взглянув на Виктора.— Представители младшего поколения, так, что ли? Молодость — такой недостаток, который с годами проходит. В этом я убедилась на собственном опыте.
— Мы их не догоним, а они нас всегда,— сказал Голубев, успокаиваясь.— Нюра, нам чайку.
— Вы с буровиками ехали? — спросила Таня Виктора.
— Да, насчет буровых,— опять заговорил Семенов своим простуженным голосом.— Буровые у нас все и. о., нанимаем на собственный страх и риск. Это как?
— Буровики сюда косяками не идут,— согласилась Таня.
— Гм, не идут! Эти-то скоро побегут!
— Ладно, Семенов,— сказала Таня, поднимаясь.— Я предлагаю завтра с утра поехать, осмотреть створ, а сейчас, как говорится, на боковую. А?
Таня быстро оделась и ушла.
— Знаете,— сказал Голубев, называя вдруг Виктора на «вы». Он расхаживал в трусах по избе, — знаете, среди гор Гиндукуша, почти у самой границы, до революции было царское имение. Там образцово вели хозяйство, и для его нужд в 1906 году австро-венгерская фирма на реке Мургаб построила одну из первых, а может, самую первую электростанцию в России. Как вы думаете, какова была ее мощность?
Виктор не знал и потому пожал плечами.
— Четыре тысячи киловатт,— сказал раздельно Голубев.— Я видел эту станцию: поразительно допотопное сооружение.
Виктор лежал на полу у печки, на спальном мешке из собачьих шкур, вывернутом для тепла мехом наружу. Голубев тоже улегся, выкатив большой живот вверх и глядя в потолок.
Виктор посмотрел на него, подумал: «И чего он мне про какую-то гидростанцию рассказывает? Спросил бы про Женю лучше. Ведь это его действительно интересует».
Виктор закрыл глаза, и перед ним завертелась дорога. Слишком долго он смотрел на дорогу. Он стал думать о Жене, всплыло между неотвязных, мельчайших впечатлений ее лицо. Он стал вспоминать в подробностях эти несколько прожитых вместе дней, смутное беспокойство зародилось в нем. То, чего он не разглядел вблизи, стало видно издалека. Она показалась очень беззащитной, уязвимой — отовсюду могла прийти к ней опасность, даже от тяжелых ее снов. Она не берегла себя, делала что не положено. Но ведь кто-то должен быть рядом, когда ей трудно.
Представилось вдруг, что может начаться война, когда они будут совсем порознь.
Ему часто снится по ночам война. Будто что-то началось совсем плохое, непонятное и оттого еще более страшное. И хотя он пока жив, но знает, что через несколько мгновений погибнет. Но все другие ничего не знают, и им нужно всем сразу крикнуть, сказать, объяснить, и это уже невозможно. У него падает сердце.