Всю жизнь Виктор провеяв общежитиях и никогда не спал в отдельной комнате. Ремесленное, техникум, армия, стройка...
Ему бы сказали, если бы он кричал по ночам, ребята не пропустили бы такого. Им тоже иногда снилась война, всем по-разному. Многим снится война. Но он не мог объяснить, почему во сне намного больше боится войны, чем наяву.
От прошлого у него не осталось страха, осталось недоумение, когда он уже вырос и оказалось, что он сирота. Знакомая врачиха, работавшая в незапамятные времена председателем женсовета, получила похоронки на его родителей почему-то не в войну, а после.
Он пришел к ней, прочел две короткие бумажки и узнал, что мать погибла на фронте, на полгода пережив отца. Они воевали поврозь, и он никогда не сможет узнать, как они относились друг к другу, что они думали о сыне. Ну, конечно, они думали о нем, но ведь было тогда что пострашнее, чем личное горе и разлука: Родина была в опасности.
По годам отец и мать Виктора сходны с Голубевыми, может, они оказались бы похожими на них вообще.
Виктор стал думать о том, что вместе с Голубкой у него появились вдруг и друзья (ее друзья), и родственники, и целый мир ощущений, открытый им в себе самом.
Наверное, до нее он был как та мургабская допотопная электростанция в четыре тысячи киловатт, о которой рассказывал отец Жени.
Виктор повернулся на бок и посмотрел на Голубева.
— Василий Иваныч,— сказал он, не надеясь, впрочем, что Голубев не спит и слышит его.— Василий Иваныч, у вас на Соколовке трудно найти работу?
Голубев лежал неподвижно, но видно было, что он открыл глаза. На стене, над его головой, на грубо обструганных бревнах висел дешевенький коврик с елками и оленями на водопое. Один олень поднял морду и тоже смотрел выжидающе на Голубева.
— Какую работу? — спросил Василий Иванович.— Работа работе — рознь. Настоящего буровика мы бы золотом осыпали.
Он теперь повернулся к Виктору и посмотрел на него. Ждал ответа.
— Да нет,— сказал Виктор, шевельнувшись под одеялом.— Я в общем-то про себя говорю. Я ищу работу. В Ярске сейчас мне будет трудно устроиться.
Голубев смотрел на Виктора откуда-то сбоку и соображал, морща лоб. Как-то врастяжку, медленно спросил:
— А что же этот... горком твой? Не ужился или не сработался?
— Нет,— сказал Виктор. И непонятно было, что он этим хотел сказать.
— А Женька куда же? — спросил Василий Иванович.
— Что Женя?
— И она тоже... Решила... это, менять работу?
— Я с ней еще не говорил. Я вообще хотел сперва узнать, как тут обстоят дела,— сказал Виктор.
Теперь оба молчали.
— Меня же не гонят еще,— добавил он.
Виктор вдруг подумал, что Голубев мог из его слов сделать вывод, что у Жени какие-то сложности на работе. Перед отъездом Виктора она говорила: «Мать с отцом спросят, как мои дела, скажи: все хорошо. Скажи, что мне нетрудно, потому что... В общем потому, что они гордятся, что я здесь, понимаешь? Они, конечно, рады были бы, если бы я в Москве устроилась работать, но втайне они довольны. Все-таки я их гидростанцию строю. Скажи: у нее все нормально, и это не будет враньем».
— У Жени все нормально,— сказал Виктор и поднял голову, чтобы лучше видеть Голубева.— Это я не на своем месте. А она делает то, что нужно. Я ей не рассказываю о своих трудностях, чтобы не огорчать. Но в общем у нас получается как на одной картине, видел я на выставке. Там женщина рельсу подымает, бригадир-мужчина стоит в стороне, командует. Картина-то веселая, все они там хохочут, а мне не до смеха, честное слово. Женя мужскую работу выполняет, устает, приходит домой,— я, чистенький, ее уже встречаю, и суп подогрел. Ненормально все это, я вам честно говорю.
Виктор сразу представил, как последний раз Голубка вернулась с работы. Пришла, ноги в теплую воду опустила, губами шевелит, хотя, наверное, боль адская. Отворачиваясь, говорит: «Ждем бетон, подготовили блок, а калориферы не работают, отапливаем печками-форсунками. А сегодня какой-то рабочий опрокинул бочку с солярой, на нее попала искра, соляра загорелась, и свет отключился. Рабочие затушили и ушли на обед. А весь бетон залит солярой, на него нельзя класть новый, я стала тряпкой собирать. Руки мерзнут, а я плачу и собираю. И ничего у меня не выходит».
Голубев молчал. Виктор молчал тоже.
Василий Иванович смотрел на него, скосив глаза, и думал. Может, он ждал, что Виктор что-нибудь скажет. Потом повернулся резко на спину и глубоко вздохнул.